Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 82 – Максим Далин

— Почему – нечестиво?! – поразился принц, садясь. – Ты же совершенно добродетельная женщина!

— Пусть господин оденется, – напомнил Шуарле. – А то он смущает добродетель госпожи.

Тхарайя подобрал рубаху с ковра, просунул голову в ворот и посмотрел на меня выжидательно. Мне было всё труднее не хохотать, но я сдерживалась.

— Знаешь, – сказала я, – добродетельные женщины не слушают ночью советов драконов-язычников, понятия не имеющих, что такое стыд, а тем более – не пытаются следовать этим советам. И ещё: насколько мне известно, добродетельные женщины не кусаются.

— Ты кусаешься?! – воскликнул Шуарле.

— Я не заметил, – сказал принц, найдя, наконец, штаны.

— А я заметила, – сказала я. – Это получилось случайно, но кто мне теперь поверит!

— Мне надо уходить? – спросил Тхарайя, садясь рядом со мной, чтобы одеться совсем. Он выглядел по-настоящему грустным – и я не выдержала. Я обняла его сзади, сцепив руки на его груди, прижалась щекой к его спине и сказала:

— Я не хочу, чтобы ты уходил. Просто – вправду надо выкупаться, иначе мне неловко.

— Вот как! – отозвался он повеселевшим голосом. – Лиалешь, если это так, то всё в порядке. Видишь ли, мне впервые захотелось остаться и не отсылать женщину, а теперь я чувствую себя глупо.

— Вовсе не глупо, – сказала я. – Пусть будет так, как ты хочешь.

И тогда принц сгрёб меня в охапку вместе с покрывалом и понёс вниз, к бассейну. Я хихикала и делала вид, что вырываюсь; Шуарле бросил мне платок, и я зарылась в него горящим лицом.

Тхарайя обещал, что я не буду чувствовать себя чужой – я и не чувствовала.

Мы нарушали все запреты и кодексы всех вер – но тот колдовской огонь, который в нас горел, видимо, был очень памятен обитателям замка: никто ни разу не упрекнул меня. Мне не захотелось жить на женской стороне – я и не жила. Для меня освободили две комнатушки в башне принца, на страшной высоте, под самым шпилем; туда принесли зеркала, ковры и подушки, накурили сандаловым курением, обрызгали жасминовой эссенцией – и я там поселилась. Свита Раадрашь не поднималась ко мне, им было запрещено покидать тёмную сторону; заходила лишь сама принцесса – постепенно я научилась с ней разговаривать и радовалась её посещениям. Обществом прочих дам я была сыта по горло, а потому, как и Раадрашь, предпочитала беседовать с мужчинами, к числу которых относила, несмотря ни на что, и Шуарле.

Моё время наполнилось смыслом и энергией. Я училась читать на языке ашури и учила всех желающих своему языку. Я пыталась рисовать. Я вышивала; мне не вдевали нитку в иголку, я сама освоила это хитрое дело – зато Шуарле болтал со мной или пел для меня; его голос был не ангельским, но милым. Все жители замка при любой возможности рассказывали мне истории и предания. Я молилась Господу и приносила в капище Нут свои ленты, чтобы оставить ей в дар. Я веровала во всё, ничего не боялась – и в моей голове, кажется, немного перепутались догмы разных церквей.

Несколько раз я видела колдуна Керима. Он поразил меня с первой встречи, когда чудом вызывал огонь; у него было такое безобразное и притом доброе лицо, что я никак не связывала его странные чудеса с некромантией и прочими грязными чарами. Колдун, конечно, не был врагом Божиим; он ведь учил Шуарле летать. Я приходила смотреть – это помогало моему другу, но не слишком: мы все чувствовали, что он боится. Когда люди проделали с Шуарле эти ужасные вещи, он был ещё совсем младенчиком, дрянная магия убила в нём спокойствие и уверенность в себе; теперь эти качества тяжело возвращались. Моё присутствие вдохновляло Шуарле: он раскрывал крылья, такие же огромные и острые, как у всех медных птиц, но, к сожалению, вдохновения не хватало на долгий полёт. Шуарле отрывался от земли на высоту человеческого роста или чуть выше, наверху его оставляла уверенность – и он планировал вниз.