Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 236 – Максим Далин

— Госпожа, беги, беги!

И взлетел. Ещё успел заметить краем глаза, как Яблоня побежала прочь по тропе.

Я подумал, что их надо взбесить и увести. Может, удастся так, что они в пропасть сорвутся и разобьются, может, мы им глаза выцарапаем, но главное – взбесить, чтобы они про Яблоню забыли. И крылья меня слушались, как никогда. Я ни разу раньше так здорово не летал.

Молния сразу на них накинулась – и я вцепился в башку одному. Думал, глаза у них твёрдые, а они оказались не твёрже печёного теста – сразу подались под когтями. Я дёрнул – и почувствовал, что у меня много всякой дряни осталось на когтях. Я и обрадовался: так ему, гаду!

Не слишком-то опытный я солдат, честно говоря. Я остерегался, чтобы он меня кусалкой не ухватил, а про лапы забыл. А он меня лапой достал.

Помню, ветер в ушах свистнул – и я ещё услышал, как шмякнулся об камень и как кость хрустнула. А потом стало больно, жутко больно – и темно.

Темнота рассеялась мало-помалу. Вокруг было смутно как-то, серо – медленно, будто во сне. Я вроде бы сидел в траве – или не в траве, а в чём-то вроде пепла, сером… Ничего толком не рассмотреть, но впереди что-то блестит, тускло, как старое зеркало.

И я понял, что это – река.

Убил меня гад.

Но мне это было вовсе не страшно и не удивительно. Тупо как-то, безразлично. Понятно, что надо встать и идти, будто это приказал кто-то, но вставать не хочется. И ни о чём не думается.

Так я сидел, сидел – время тянул, будто мне тот же голос сказал, что назад пути не будет, если пойду. Не знаю, долго просидел или нет. Показалось, что Молния меня звала, голос откуда-то издали, вроде как с того берега или из-под воды, мол, иди ко мне, бесхвостый, здесь хорошо, вот увидишь – но я так и не пошевелился.

Мне надо было про кого-то вспомнить – и никак не вспоминалось.

И тут по окружающей серости светлый лучик пролетел. Мне послышалось, как собака лает – но я понимал, что никакая это не собака, а Сейад, и что это хорошо. Защищают меня. И рядом из ничего появилось что-то светлое, тёплое – только не рассмотреть, что именно.

«Ты что, – хотел я сказать, – такое?» – но не сказал, потому что не мог рот раскрыть и губами двинуть. А светлое догадалось.

«Я, – отвечает, – Яблоня, – звука в серой хмари нет никакого, но всё понятно. – Одуванчик, – говорит, – милый, очнись. Не надо тебе туда, возвращайся в мир подзвёздный, там – жизнь, тебя там любят…»

Я её узнал сразу, поверил и сделал движение, чтобы встать и пойти за ней. Но тут из-за реки целый хор бестелесных голосов завёл, как песню: «Ты живая, возвращайся к живым, не смущай умирающих. Тут нет страстей, тут нет боли, тут покой – а ты зовёшь его в мир скорбей и потерь. Дай ему отдохнуть, живая женщина – возвращаться ему незачем».

А Яблоня грустно сказала: «Разве тебе незачем возвращаться, Одуванчик?» – и я всё вспомнил окончательно.

«Нет, – говорю. – Мне надо вернуться к тебе, госпожа. Мало ли что с тобой ещё случится – Сейад-то с другого берега лаяла, близнецы теперь тоже там, некому тебя охранять. Ничего, свет души моей, я вот сейчас соберусь с силами и встану».

Те, бестелесные, мне, помню, ещё много чего говорили. Не спеши, мол, говорили, потом родишься здоровым и целым – зачем тебе возвращаться в тело калеки, мало того, что раскромсанного, так ещё и переломанного. Больно будет, говорили, и смысла нет.