Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 102 – Максим Далин

Телеги тоже нашлись. Зато здешние лошади оказались совершенно бесноватыми свирепыми зверюгами. И красивыми, ах и красивыми же! – мужики тут пахали на быках, лошадей держали те, что побогаче, и всё больше – сухой, длинноногой, чрезвычайно элегантной породы. Холили их дикари, заботились – но такое чувство, что не объезжали толком; к тому же упряжь нашлась исключительно какая-то дурная, неудобная и малополезная. Дамы и господа, я же люблю лошадей, очень: они куда приятнее, чем люди, и такие грациозные и сильные… а тут они так визжали и рвались, будто их тянули на колбасу, а ещё норовили кусаться или бить копытами. И солдаты их лупили почём зря, когда пытались взнуздать по-человечески. Нестерпимо смотреть!

Я в первый раз наорал на своих, на самом деле вышел из себя, сорвался. Нехорошо, понимаю. Но мои волкодавы выволокли из дикарской конюшни за узду эту красавицу, Господи милостивый… Она так фыркала и мотала головой – душечка, сердечко моё… вся золотистая, совершенно атласная, блестящая, будто её маслом смазали; ушки остренькие, грива с хвостом заплетены в мелкие косички, а глаза громадные, влажные, умные – чистые глаза, у людей таких не бывает. Лоб высокий, посередине – беленькая искорка. А эти идиоты, дуболомы без сердца, хлестали её верёвкой и вожжами по чему попало! Я и рявкнул:

— А ну прекратить сейчас же!

Они от меня не ждали, не привыкли, я всегда с ними спокойно и строго, величественно – потому перепугались и давай оправдываться. Одержимая, мол, животина, кусачая – и вправду она кусанула одного до крови. Только я сказал, что это ничего не меняет.

— Если бы это был дикарь – тогда я бы понял, – говорю. – Но лошадь же – творение Господне, безгрешное, неразумное, болваны. Чего добьётесь? Только перепугаете…

Альфонс сказал:

— Не волнуйтесь, ваше высочество, успокойтесь, – а я его перебил:

— У тебя, похоже, ни нервов, ни жалости! – И он отстал от меня со своими глупостями.

А рыженькая вся дрожала, как листочек, бедняжка. Дуболомы её выпустили, она отпрянула к изгороди, там стояла, косилась и фыркала. Как я потом её уговаривал! Кокетничал с ней, нежнее, чем с честной девочкой, оглаживал, фрукты ей предлагал, кусочки белого хлеба… называл её Душенькой и Красотулей, только она не слишком-то хорошо меня понимала, глупенькая дикарка. Я даже думал послать за гадёнышем, чтобы он ей перевёл – но лошадка потихоньку перестала дичиться.

И я её взял себе. Первый трофей, который сильно меня порадовал.

День вышел очень тяжёлый, кровавый и грязный. И отпевать пришлось многих. И Жерара мне было жаль, жутко жаль, он по-настоящему преданно меня любил, но всё равно отлегло от души, когда его закопали: слишком уж тело мерзко выглядело. И спокойно в городе так и не стало, хотя у всех, по-моему, было такое чувство, что и живых-то тут не осталось. А солдатам пришлось, проклиная всё на свете, закапывать издохших язычников, потому что на жаре мясо начинает гнить уж очень быстро.

В общем, дурной день. Но все думали, что ночь будет лучше. Всё из-за того, что вечер пришёл очень славный, обманный вечер: с моря дул ветерок, стало свежо, и даже сквозь гарь и падаль чувствовалось, как розы пахнут. Лошади успокоились, а собак, брехучих и тех, которые выли, солдаты перебили, чтобы не давили на уши. И сами не орали, даже пьяные. Тишина наступила.