Книга Костер и Саламандра. Книга 3, страница 161 – Максим Далин

— Тяжело тебя туда вести, – сказал Клай. – Зрелище… знаешь… не из приятных. Но я впрямь не знаю, что делать. Этот орёл-кавалерист нашёл на складе у железки какие-то пилюли, приглушают острую боль, говорит… дал, кому смог. Но, по-моему, это так… из рогатки по киту…

— Да не тяни ты! – рявкнула я. – Мне так только хуже!

— Ладно, – вздохнул Клай. – Идём.

Он повёл меня через площадь в самый дальний барак. Видимо, это место и среди пленных считалось зачумлённым, потому что они явственно старались держаться от него подальше: от всей человеческой массы барак отделяла полоса вытоптанной земли. И я понимала почему: мы ещё не успели подойти вплотную, а Дар уже жёг меня до боли – и мне мерещился странный запах.

Не отвратительный, даже чем-то приятный. Как запах мокрой лесной травы, когда мы с Клаем шли в часовню на секретной базе поздним вечером. Густой зелёный запах… И напугал меня до одури. Я шла и думала о жутковатых мистических сущностях Перелесья.

Клай открыл дверь, рядом с которой валялись засов и сбитые замки, и густой зелёный запах чуть не удушил меня: в помещении было почти темно и пахло лесной травой, мертвечиной и кровью, но травой всего сильнее. А ещё я услышала безмятежный голос Ланса.

Он напевал, словно про себя: «Очаровательные глазки, очаровали вы меня… в вас столько прелести и ласки, в вас столько неги и огня…» Я просто представить не могла бы ничего более жуткого и ненормального, чем эта пошленькая песенка – и его тихий голос.

А Клай включил яркую электрическую лампу. И тут же кто-то простонал: «Свет… свет…» – будто свет причинял ему острую боль, и ещё кто-то охнул или всхлипнул.

Вдоль стен с двух сторон тянулись металлические решётки, к которым были привязаны или прикованы люди. Всю эту конструкцию – и решётки, и людей – обвивали тёмно-зелёные лианы. Я с ужасом, от которого подкосились ноги, рассмотрела: они врастали в тела и вырастали из тел, впивались в кожу и мышцы, разрезая, будто тонкие стальные струны. Но кровь почти не текла и ран было почти не видно. Только беспомощные люди, стоны, громкое дыхание – и зелёный монстр, то ли удушающий, то ли пожирающий их.

А Ланс тихонько напевал: «Очаровательные глазки, как я желал бы видеть вас…» – и я его увидела.

Его шикарная чёлка стала совсем седой, затрёпанного офицерского мундира было почти не видно под листвой. А лицо…

Он встретился со мной взглядом, узнал и улыбнулся.

Это было настолько нестерпимо, что я ухватилась за побег лианы – будто за раскалённую проволоку – и рванула.

— Ой! – вскрикнул Ланс. – Что вы, леди Карла! Не надо, больно!

— Ланс! – заорала я. – Очнись!

Он снова улыбнулся. Лучше бы вопил от боли, это не было бы настолько чудовищно.

— Она говорила: домой поедешь, к жене, – сказал Ланс тоном гимназистика-второклашки. Улыбаясь. – К куколке, понимаете, леди Карла! Обещала. Но, говорит, кое-что отвезёшь. Не в руках. Тебе ровно ничего не надо делать, только согласиться. Отвезти подарки тестю с тёщей. И останешься с куколкой… один…

Ланс улыбался, а по щекам его текли слёзы, о которых он явно не имел ни малейшего понятия. Он смотрел на меня совершенно чистым взглядом гимназистика – или, наверное, кадета, – ребёнка, не артиллерийского поручика, не взрослого мужчины. И я этот взгляд еле выносила.