Книга Четыре месяца темноты, страница 273 – Павел Волчик

Отец стоял с закрытыми глазами, и его губы едва шевелились. Мама с тётей в стороне, обняв друг друга, обливались слезами.

Вот уж чего-чего, а этого Андрей не понимал: почему мама плачет над матерью отца, ведь они с папой уже давно не живут вместе? Что может её расстроить, если она выбрала совсем другую, отдельную жизнь?

Единственный ответ, который пришёл ему на ум, – все, кто когда-либо знал бабушку, не могли не любить её. И он готов был поклясться, что она уж точно не попадёт ни в какой круг ада.

Андрей слышал, будто человек блуждает по земле в течение сорока дней после своей смерти. Он глядел на фигуры застывших взрослых и не мог отделаться от мысли, что её душа тихо ходит между ними и наблюдает за прощальной процессией.

Если бы джинн предложил ему загадать три желания, то какие выбрал бы Аладдин? Впервые у него в голове было пусто. Может быть, единственное, о чём бы он попросил, – чтобы траурная церемония поскорее закончилась.

Наконец священник, очень рослый высокий человек, сутулый–видимо, оттого, что всегда был вынужден пригибать голову, когда проходил через двери, –сказал, что родные могут подойти и попрощаться.

Андрей остолбенел; родители и тётя пошли по кругу, по очереди склоняясь над гробом. Он последовал за ними как во сне, но когда подошёл близко, то не смог заставить себя поцеловать бабушку в лоб.

Юноша поспешно вышел не оглядываясь.

Когда она была жива, он очень часто целовал и обнимал её. Но теперь… Неужели они не понимают, что там, в ящике, кто-то другой?

На свежем воздухе Андрею стало легче. Перед ним простирались длинные коридоры надгробных камней, крестов и небольших склепов. Он поднял глаза и посмотрел на небо, по которому едва заметно двигались грязно-белые тучи. Интересно, почему облака не рассеиваются? Почему они висят над городом целыми днями?

«Город Дождей находится в низине, – вспомнил юноша, – циклон затягивает сюда облака, как в водоворот. Тогда другой вопрос: почему именно я оказался в таком городе?»

Сильно отводя в сторону локоть, он вынул руку из кармана и непривычно легко пошевелил пальцами.

Вчера сняли гипс.

Он рассматривал свою руку, которая стала худой и бледной после месячного заточения, и вспоминал, как в последний солнечный день отец сказал ему, показывая на протез: «Видишь, моя рука была живой, а теперь её нет. Нет части меня. Однажды мы все исчезнем. По частям или полностью. Нужно многое успеть, прежде чем это случится».

Словно в ответ на его мысли за спиной послышалось знакомое поскрипывание металла, и, прежде чем зазвучал голос, Андрей почувствовал присутствие отца.

— Давай пройдёмся.

Они долго шли молча вдоль рядов могил, рассматривая, как причудливо снег образовывал мягкие шапки на могильных камнях и оградах.

«Спите спокойно, окончившие свой путь, – вот вам пуховое одеяло».

— Ты веришь в сны, пап?

— Не очень-то.

— Бабушка приснилась мне сегодня ночью.

Отец нервно поправил воротник рубашки.

— А мне нет… И что? Она сказала что-нибудь?

Андрей пожал плечами.

— Она молчала. Позади неё стоял кирпичный дом, и в окнах квартиры, где она жила, пылал пожар. Но страшно не было, и грустно тоже, наоборот, она всё показывала на окна, как будто говорила, что всё ненужное, старое должно сгореть и не мешать жить дальше. Так я почему-то её понял.