Книга Четыре месяца темноты, страница 261 – Павел Волчик

— Хотел бы я оказаться на её месте…

Агата с тревогой посмотрела на него:

— Даже не думай.

Озеров коснулся её руки и легонько сжал пальцы. Агата сделала вид, что ничего не произошло, но на щеках у неё заиграл румянец. Она снова начала говорить:

— Шесть лет ушло на то, чтобы восстановить речь и мелкую моторику. Она говорила, что не было ничего ужаснее, чем из этого неземного состояния вернуться обратно в тело. А когда вернулась, любые стимулы извне: свет, звуки – вызывали у неё нестерпимую боль.

— Значит, она осталась в живых? – спросил Кирилл без интереса.

— Осталась. И по всему миру рассказывает о том, что пережила. Каково это, стать на время ребёнком?

— Не знаю. Я почти забыл. – Он крепче взял её за руку. – Нам пора выходить.

Они застали дядю на чемоданах. Стареющий артист собирал вещи, делая это, как обычно, с необыкновенной энергией для своего возраста.

— Не унывай, Кирилл. Иногда человеку полезно пожить одному.

Эдуард Захарович взглянул на Агату:

— Или не одному.

У девушки вспыхнули щёки, и, чтобы сменить тему, она произнесла:

— Куда же вы едете? Опять на гастроли?

Дядя поставил табурет поближе к шкафу и, запрыгнув на него, воскликнул:

— На гастроли?! Как же! У меня есть дела поважнее.

— Разве для вас, дядя, есть что-то важнее театра? – ухмыльнулся Озеров.

— Важнее тетра, – передразнил его дядя. – Твоя дикция стала заметно лучше. Если бы ты знал, как мне надоели современные спектакли! Да, есть дела поважнее! Я еду к своей любимой жене, и соскучился по детям. К жене, которую, к вашему сведению, люблю всем сердцем вот уже двадцать с лишним лет, я еду просто так. Ну, может быть, малость для того, чтобы убедиться, что я ей не наскучил. Видимо, всё дело в моих разъездах, потому что я ей никак не могу надоесть… Пускай вас не смущает облако мифов, окутывающих слово «искусство». Всё, что мне нужно было в Городе Дождей, – это накопить денег на обучение сына, который, между прочим, почти что ваш ровесник. Он вылетел из института и теперь решил вернуться.

С этими словами Эдуард Захарович дёрнул с верхней полки нагруженный чемодан и едва успел увернуться от тяжёлого подсвечника, который, зацепившись, выпал следом.

— Мать честная! Шкаф набит рухлядью! Сколько в мире народу ежедневно гибнет из-за засилья вещей?!

Кирилл оглянулся вокруг:

— А что делать со всем этим барахлом… Я имею в виду ваш реквизит.

Эдуард Захарович, запыхавшийся, перекрестил молодых людей и произнёс монотонно:

— Благословляю вас, дети мои, украсить им сии пустые стены.

Агата снова зарделась.

Озеров различил вдруг с кухни звон посуды:

— У нас гости?

— Твой брат, – не оборачиваясь, ответил дядя.

Кирилл видел, как Агата замерла. Он молча развернулся и пошёл на кухню.

Филипп сидел на табуретке в полупустой кухне, среди разобранной старой мебели, в строгом костюме и пальто.

— Я думал, ты хотя бы начнёшь здесь ремонт. Но, вижу, весь этот хлам тебя вдохновляет.

— Что ты тут делаешь? – спросил Кирилл прямо.

Брат поднялся, он был и теперь не выше Кирилла, но гораздо шире.

— Проверяю тебя. – Филипп хлопнул в ладоши. – Ты из-за этого так переживаешь? Мне всё равно, но мама волнуется: ты совсем не приезжаешь домой.

— Теперь здесь мой дом, – сквозь зубы процедил Кирилл.

— О! Ясно. Ты теперь большой. – Брат прошёл мимо него, чуть задев плечом. – Но я-то заехал попрощаться с дядей, а не воспитывать тебя.