Книга Четыре месяца темноты, страница 179 – Павел Волчик

— Одну минуту! – Озеров вслед за ней покинул класс. – Маргарита Генриховна!

— Да?

— Вы забрали у меня ценное время от урока. То, что вы решили им сказать, действительно нужно было говорить сейчас?

— Кирилл Петрович, прости. Ну как им ещё объяснить. Я уже сто раз их сегодня ловила! Шла по коридору и решила проверить. А ты следи, чтобы они не позволяли себе ходить лахудрами!

— Не думаю, что у меня получится. Они носят форму – и хотя бы в выборе собственной причёски могут иметь свободу. Они не заключённые.

— Свободу? – рассеянно пробормотала Маргарита Генриховна. – Неужели только мне одной надо, чтобы дети выглядели как подобает?

Озеров не удержался и молча кивнул. Она крепче обхватила папки с документами и, резко развернувшись, быстро пошла по коридору. Потом встала как вкопанная и, обернувшись, сказала таким голосом, чтобы Кирилл понял, что она не обиделась:

— Забыла вам напомнить, чтобы вы подготовили выступление с вашим классом к Новому году.

— Каким образом? Я в жизни не делал ничего подобного.

— На вашем месте я бы в этом не признавалась. Это камень в огород вашей карьеры преподавателя. Вы рассчитывали, что все остальные классные руководители имеют законченное режиссёрское образование? Не будьте таким скованным. Запустите машину самодеятельности.

— Скованным? – прошептал про себя Озеров. – Машину самодеятельности? Какую ещё машину?!

Ошарашенный, он вернулся в класс. Там его ждал настоящий траур.

Анна Иволгина, отличница, всегда с живым интересом слушавшая его, теперь рыдала. Её утешали другие ученицы, в основном те, которым больше досталось. Анна сдерживала себя, но от этого ей становилось только хуже. Увидев, как вошёл Кирилл Петрович, она оторвала от раскрасневшегося лица руки и подняла голову – слёзы тут же высохли на пылающем лице.

— Почему с нами так говорят?! – воскликнула она с такой болью, что Озеров воспринял её обиду как свою собственную. – Мы больше не можем носить эти пучки на головах!

— Садитесь, – тихо сказал Кирилл стоявшим до сих пор девушкам.

Анна подняла глаза и спросила:

— Кирилл Петрович, вы тоже считаете, что распущенные волосы – это вульгарно? Мне кажется, – добавила она, – они нам завидуют. Просто завидуют.

Озеров ответил не сразу. Ему ничего не стоило сказать, что он так не считает, что к ним только что пришла женщина с расстроенными нервами, до безумия уставшая от того, что вынуждена ежедневно повторять одно и то же, и решившая, что только соблюдение правил может воспитать в них «успешных людей».

Озеров не мог говорить двусмысленно о других учителях при школьниках, потому что этим лишил бы своих коллег авторитета, каким бы этот авторитет ни был. Во-первых, таким образом можно было посеять вражду и отягчить и без того нелёгкий труд людей, с которыми работал; во-вторых, испортить впечатление о предмете, которым мог бы заинтересоваться ученик в будущем. Ну а в-третьих, он и сам постоянно зависел от репутации, которую создавали дети, и не исключено, что один нелепый слух со стороны коллег мог пустить насмарку месяцы работы.

Вместе с тем его задачей оставалось продолжать урок и остановить шум и возмущение, которые продолжали нарастать.

Он провёл ладонями по лицу, словно смывая усталость. Но это не помогло.

— Вульгарно? Нет, это не вульгарно. Думаю, это красиво.