Книга Неприкаянная, страница 125 – Ольга Соврикова

Слезы потекли из глаз мужчины, и он как подкошенный рухнул передо мной на колени.

— Госпожа! Я до конца жизни буду молить богов за вас! Наша семья в неоплатном долгу пред вами. Если будет нужно, я жизнь за вас отдам… — Что уж он там еще хотел сказать, я не стала слушать.

— Я буду помнить твои обещания, Гур, — перебила его излияния. — Пусть отныне боги благоволят твоей семье. На семье вашей проклятие тяжелое было, и первой жертвой стала твоя дочь. Теперь его нет, но тот, кто его наложил, наверняка еще жив. Смотрите вокруг себя повнимательнее. Живите не напоказ, а еще лучше смените окружение, по возможности, конечно.

Совершенно неожиданно для меня Гур, видимо, сообразил, о ком идет речь и кто виноват.

— Два года назад к нам на постоянное жительство переехала мать моей Вари. Да не сладилось у нас ней. Не по нраву я ей пришелся и дети мои тоже, сыновья-то у меня от первой жены. Хотела она Варю с дочками с собой забрать, да вот только отказалась она с матерью в село возвращаться. Уезжая, сказала она нам, что ноги ее не будет на нашем дворе больше, да и проживет она всяко дольше нашего.

— Да-а… Таких родственников привечать не стоит, а что не собирается к вам возвращаться, так это к лучшему. Вы, самое главное, никаких весточек ей не посылайте, вам же спокойнее будет. Все! Прекрати поклоны бить и подол мой отпусти, пыльный он и грязный, нечего его лобзать. Пошла я. Ночь-то уже к концу подходит, а я еще и не ложилась. До встречи, Гур.

— Я провожу!

— Ты лучше за лошадью присмотри и сыну компресс сними да отваром его напои. Иди, иди, не оглядывайся. А я как пришла, так и уйду. Не нужны мне провожатые.

Домой? Нет, не домой. В храм. Рассвет я встретила стоя на коленях в главном храме столицы, от души благодаря богов за помощь.

Безропотно выполнивший распоряжение баронессы, Гур спохватился, когда дверь за ней уже закрылась. Выскочил на крыльцо, а затем и на улицу, но встретила его только тишина и тихое поскрипывание покосившейся калитки. Рано утром в семье был общий переполох. Пришли в себя и практически одновременно попросили пить лежащие раньше без памяти дети. Так темной ночью вместе с черной вдовой в их дом вошла надежда, и впервые за последние два года они с радостью встретили новый день.

Я наняла карету возле храма и оказалась дома очень быстро, но это не спасло меня от заслуженной взбучки. Взбешенные моим отсутствием мужчины не стеснялись в выражениях. Нет, они не сомневались в моем умении постоять за себя, но я женщина, и, как оказалось, именно моя принадлежность к слабому полу не дает мне никакого права на самостоятельность. Мне долго и настойчиво перечисляли все совершенные мною прегрешения, как то: ушла, никого не предупредив, никому не сказала, куда направляюсь, не взяла с собой охранника, купила полудохлую лошадь за огромные деньги, наняла конюхом мальчишку и прочее и прочее…

Дала разгневанным мужчинам выговориться и только тогда, когда они начали повторяться, прервала их излияния, пообещав исправиться, напомнив при этом, что это не я подчиняюсь им, а они мне. После этого настал их черед извиняться, поскольку не пристало таким сильным и уверенным в своих силах мужчинам кричать на маленькую девушку. Я ведь и обидеться могу.

Из возмущенных реплик встретивших меня я поняла, что золотая кобылка уже стоит в конюшне, а Ярик приступил к исполнению своих обязанностей. Вот их-то я и поспешила проведать в первую очередь. Картина, увиденная мной в конюшне, несказанно обрадовала. Изящная и, несмотря на раны, по-прежнему прекрасная Урия уже не выказывала обиды и не демонстрировала больную ногу. Стояла вполне устойчиво, благосклонно приняла от меня в качестве угощения большое зеленое яблоко и доверчиво позволила потрепать ее за холку. Словно солнышко засветился Ярик и, пока мы с ним обрабатывали раны лошади, успел подробно поведать о том, какой переполох случился в их доме рано утром, как счастлива мама, какие блестящие глазки у Мари, а жара у Владмира нет совсем. Парнишка буквально летал по конюшне, одаривая любовью и лаской тянущихся к нему лошадей, и даже мой привереда Ветерок снизошел до него, позволил огладить себя и вычистить. Поведал мне парнишка и о том, какую сцену устроил мой жеребец, стоило ему только увидеть новенькую. Бил копытами в перегородку и бесновался до тех пор, пока глупые люди не догадались поставить больную девочку рядом с ним, в соседнее стойло.