Книга Развод с генералом драконов. (Не)любимая жена, страница 119 – Екатерина Гераскина

— Не спится.

Он хмыкнул.

— Мне тоже.

Некоторое время мы просто стояли молча. Я смотрела перед собой, он — чуть в сторону. Ночной воздух был прохладным, свежим, пах травой, влажной землёй и едва уловимо — дымом. От Рейгарда тянуло лекарствами, чистой тканью и им самим. И я слишком остро чувствовала это.

Потом Рейгард медленно, осторожно перевёл вес на трость, будто устраивался удобнее, и произнес:

— Просить прощения легче, чем жить с тем, что я сделал.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Рейгард… мы уже все обсудили…

— Нет. Дай сказать, — тихо, но твёрдо перебил он.

Я замерла. Он повернул ко мне голову.

— Я был с другой женщиной, пока ты была моей женой. Как бы я это ни называл тогда, как бы ни оправдывал себя свободой, злостью, обидой, навязанным браком, это всё равно была измена. Подлость. И я знаю, что ранил тебя этим так, как, может быть, не ранил бы даже ударом клинка.

У меня перехватило дыхание.

Я столько раз мысленно прокручивала этот разговор. Столько раз представляла, что скажу ему, если он когда-нибудь заговорит об этом прямо. Но сейчас, когда он действительно стоял передо мной и произносил это вслух, все заготовленные слова куда-то исчезли.

— Я не буду врать тебе, Бель, — продолжил он. — Не стану говорить, что тогда любил тебя, просто не понимал этого. Нет. Я был слеп. Глуп. Ослеплён своей обидой, своей жаждой выбрать не тебя, а хоть что угодно, лишь бы не то, что мне навязали. Я сделал из тебя символ своей несвободы и сам в это поверил. А ты всё это время была живым человеком. Моей женой. Матерью моих детей. Моей истинной. И я… не захотел это увидеть.

Он сглотнул.

— И за это я у тебя прошу прощения.

Сердце стукнуло так тяжело, что мне захотелось схватиться рукой за грудь.

Я смотрела на него и не узнавала в этом мужчине того Рейгарда, с которым прожила столько лет. Тот не умел так говорить. Тот не умел так признавать вину. Тот скорее бы сломал себе челюсть от стиснутых зубов, чем выговорил хотя бы половину этого. Тот Рейгард был генералом и умел только приказывать или ставить перед фактом. Единственно верным были только его слова, а не слова других.

— Я не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь меня простить, — тихо сказал он. — И, наверное, не имею права ждать этого. Но я хочу, чтобы ты знала: я не уйду больше. Я понял, что потерял. И готов быть рядом с тобой хотя бы в роли отца нашей дочки. Но я не уйду.

Я непроизвольно опустила взгляд.

— Я не обещаю тебе красивых слов, — продолжил он. — Не обещаю стать кем-то другим. Я всё тот же. Тяжёлый. Упрямый. Испорченный войной. Но если ты позволишь мне быть рядом, я клянусь тебе верностью. Настоящей. Поздней, да. Запоздалой до позора. Но настоящей. И я сделаю всё, чтобы искупить то, что натворил. Не словами. Делом. Каждый день, если понадобится.

У меня защипало в глазах.

Я резко отвернулась, будто это могло скрыть от него мою реакцию.

Внутри поднялось всё сразу. И боль. И злость. И нежность, которой там, как я думала, уже давно не осталось. И какая-то страшная, почти животная усталость от того, что я столько лет ждала хоть чего-то подобного, а теперь, когда дождалась, не знала, что с этим делать.

Мне хотелось прижаться к нему.

И ударить его.

И расплакаться.

И уйти.

И остаться.

— Ты так поздно спохватился, Рейгард, — глухо сказала я, всё ещё не глядя на него.