Книга Доминум, страница 152 – Полина Граф

— Но он на Терре. Или его подчиненные. Антарес в смертельной опасности.

Гудение в голове нарастало, каждый удар сердца отдавал болью. Едва дыша, Альдебаран оглядел своих подчиненных – Сириуса, Мерихона, Ригель, Этамина и других. Он был готов доверить им свою душу. В конце концов он уткнулся в настойчивый взгляд Габиума, значивший лишь одно:

Я же говорил.

Его действительно предали.

Мне было двенадцать лет. Я лежал на кровати и бесцельно крутил пропеллер красного триплана, который только утром наконец-то собрал. Отец обещал помочь, но опоздал. На целых три дня.

Дверь в комнату была закрыта; с кухни доносились тихое пение и настойчивый запах печенья с корицей, которое мама готовила каждые выходные. Была лишь середина недели, но я сильно заболел: серьезно ослаб и лежал с болью в груди, – потому печенье готовилось раньше срока.

Все было спокойно, но я беспокоился и постоянно косился в сторону тумбы, на которой лежал клетчатый платок. Отец отдал его мне перед самым уходом, сопроводив этот жест крайне странной и тревожной просьбой.

Раздался звонок. Я остановил пропеллер, вслушиваясь, как мама открывает кому-то дверь. Человек вошел внутрь. Кто-то знакомый: в первые минуты мама была рада его приходу, но затем все изменилось. Раз и навсегда.

Я не выходил из комнаты и только с затаенным дыханием внимал звукам за дверью. Разговор был долгий, но хватило всего одной фразы, чтобы мама зарыдала. Она говорила с пришедшим с четверть часа; доносились напряженные, озлобленные возгласы с ее стороны и его тихие, смиренные ответы.

— Вы должны были предвидеть это!.. – кричала она. – Это вы виноваты!

— Он в одиночку ушел на задание, никому ничего не сказав, – еле слышно отозвался незнакомец. – Мы не могли ему помочь. Ты сама не понаслышке знаешь, что ничего в охоте нельзя предугадать.

Мама долго плакала, человек же не вытерпел и сказал:

— Ему нужно было бросить это дело. Ты ушла, когда родился сын, но он давно выполнил свой пятнадцатилетний контракт! Все говорили ему уходить, но он зачем-то остался. К черту этот Соларум с его гребаными протекторами. Да чтоб они там все сгнили… Он не заслужил такой смерти.

Мама не ответила и, только немного успокоившись, осипшим голосом произнесла:

— Мне нужно увидеть тело.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что там не на что смотреть.

Так продолжалось еще некоторое время. Человек сообщил, что Соларум сполна выделит нам средств на ближайшие годы и предоставит защиту. Он все говорил и говорил, но мама молчала, словно ее и не было в той комнате. Когда же неизвестный наконец ушел, выразив соболезнования, что-то громко упало и разбилось, как выяснилось потом – миска с фруктами, брошенная об стену. Мама не стала заходить ко мне, а потому я остался лежать, безучастно глядя в потолок. Произошло что-то невыразимо ужасное. То было ясно как день, но я упорно прятал эту мысль как можно дальше, как и самую страшную догадку. Солнце село, и в темном небе зажглись первые звезды. Только тогда я медленно встал и, прихрамывая от нарастающей боли, подошел к тумбе, чтобы взять платок. Холод завернутого в него предмета ощущался сквозь ткань. Вид стекла одновременно завораживал и отпугивал, внутри него был нарисован красный круг, полный надписей и символов. Я колебался, не решаясь открывать дверь, будто за ней находилась пугающая реальность, не успевшая проникнуть в комнату. Здесь был отдельный мирок – маленький, уютный. Где не успело произойти ничего страшного.