Книга Истинная для двоих. Пленница желания, страница 66 – СИрения

Я вскрикнула и села на кровати, сердце колотилось, как бешеное. В груди было пусто, будто меня выскоблили изнутри. Я была его вещью. Его игрушкой, которую едва не сломали, и он был вынужден тратить силы на починку. Из горла вырвался сдавленный хрип. Я обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь, но тщетно. Слезы текли по щекам сами собой, тихие, безнадежные. Я тонула. Тонула в этом чужом, жестоком мире, среди чужих, прекрасных и страшных людей. И единственная рука, что протянулась ко мне, принадлежала моему тюремщику.

Мне нужно было… мне нужно было просто почувствовать что-то настоящее. Что-то твердое. Что-то, что не было бы игрой, магией или холодным расчетом. На ногах не держало. Я доплелась до двери, опираясь на стены. Я не думала. Рука сама легла на ручку, потянула ее. Дверь открылась бесшумно. И я увидела его.

Грем стоял, прислонившись к стене напротив, огромный и недвижимый, как часть самого дворца. Его спина была прямой, голова опущена, но я чувствовала — он не спит. Он настороже. Его мощная фигура в потертой кольчуге, его шершавые, в шрамах руки, скрещенные на груди… он был таким настоящим после всех миражей и ужасов. Он не обернулся. Не подал виду, что слышит меня. Он просто стоял. Дышал ровно и глубоко. Я не сказала ни слова. Не посмела. Я сделала шаг вперед и прижалась лбом к его спине, между лопаток. К металлу кольчуги, под которым чувствовалась твердая, живая теплота. Охранник. Тюремщик. Дикарь. Не важно. В этот миг он был единственной скалой в бушующем море моего безумия.

Он вздрогнул. Все его тело напряглось, как струна. Я почувствовала, как под моим лбом вздымаются его мощные мускулы. Я зажмурилась, ожидая, что он оттолкнет меня, зарычит, унизит. Но ничего этого не произошло. Он замер. Его дыхание прервалось на секунду, а затем стало глубже, тяжелее. Он медленно, очень медленно развернулся. Мои пальцы, вцепившиеся в его кольчугу, не отпускали. И тогда его руки поднялись. Нежно. Неуверенно. Одна легла мне на голову, большая, грубая ладонь совершенно закрыла мой затылок. Другая обвила мои плечи, притягивая меня к себе. Я уткнулась лицом в его кожаную портупею, пахнущую потом, дымом и чем-то простым. Не магией. Не интригами. И разревелась. По-настоящему. Громко, безудержно, как ребенок. Все, что копилось во мне — боль, унижение, тоска по дому, ужас перед происходящим — вырвалось наружу в потоке слез и сдавленных, разбитых звуков.

Он не говорил ничего. Не утешал. Не пытался остановить. Он просто стоял и держал меня. Его тело было твердым и непоколебимым. Его рука медленно, плавно гладила мои волосы, его пальцы запутывались в рыжих прядях, но он не был груб.

Я не знаю, сколько времени прошло. Когда рыдания наконец стихли, оставив после себя легкую, странную истому, я все еще стояла, прижавшись к нему. Его сердце билось ровно и гулко, как далекий барабан. Этот стук был успокаивающим. Я медленно отстранилась, не поднимая на него глаз. Мое лицо горело от слез и стыда.

— Прости, — прошептала я.

Он не ответил. Его пальцы под моим подбородком мягко, но неумолимо заставили меня поднять голову. Я встретилась с его взглядом. Его темные глаза светились в полумраке коридора. В них не было ни гнева, ни насмешки. В них была суровая, безмолвная поддержка. И что-то еще. Что-то теплое и… бережное. Он провел большим пальцем по моей щеке, смахивая следы слез. Его прикосновение было на удивление нежным.