Книга Я в отпуск! А ты, милый, на хозяйстве, страница 25 – Татьяна Донченко

— Ты их переварил?

— Не знаю. Он сидит и плачет. Я тоже хочу плакать.

Наташа слушала эти разговоры, лёжа на соседнем шезлонге, и периодически комментировала. Когда Миша сообщил, что пельмени развалились, она сказала:

— Предлагаю открыть фонд помощи одиноким отцам. Сбор средств на нормальные пельмени и терапию.

А когда он спросил про коммуналку, она добавила:

— Напомни, ты зачем за него замуж выходила? Из-за внешности? Потому что явно не из-за гениального ума в бытовых вопросах…

Но к вечеру четвертого дня ситуация начала выходить из-под контроля.

Я легла рано, с книжкой и чаем, но ровно в 23:15 телефон завибрировал так, что я подпрыгнула на кровати.

Миша.

Я взяла трубку и услышала его громкий, почти истерический шёпот:

— Марь! Тут такое дело. Я не знаю, что делать. Кот… у кота… помнишь, мы его кастрировали перед твоим отъездом?

— Ну, помню. И что?

— У него, блин, яйца распухли. Они огромные. Он сидит на кресле, у него между ног такие два… ну, как шары. Я не шучу. И он орёт. Он орет так, что я уже не знаю к кому везти: к ветеринару или экзорцисту. Я короче вызвал ветеринара, тот говорит — послеоперационный отек, бывает, пройдет. Но он не проходит! И кот орет! Я не сплю третью ночь. Дети не спят. Я очень хочу спать, Марь!

Я закрыла рукой рот, чтобы не рассмеяться. Рядом заворочалась Наташа, приподнялась на подушке и посмотрела на меня вопросительно.

— У Баси яйца распухли, — прошептала я ей. — Он орёт. Миша не спит.

Наташа издала странный звук — не то кашель, не то смех — и уткнулась лицом в подушку. Её плечи тряслись.

— Марь, ты чего молчишь? — продолжал Миша. — Ты помнишь, у нас было такое, когда Матвей плакал ночами? Ты говорила, что это колики. Вызывала врача, делала массаж, носила на руках. Как ты выживала? Я тут с котом уже на грани. Я ору на него, он орёт на меня. Дети орут. Черепаха, записывает и по-любому кому-то докладывает. Дом превратилась в филиал зоопарка.

Я наконец позволила себе улыбку. Где-то глубоко внутри я чувствовала жалость, но на поверхности — тень злорадства.

— Миш, успокойся. Отек спадает через три-пять дней. Дай ему противовоспалительное, которое прописал врач. И носи его меньше на руках.

— Я его не ношу! Я ж не осьминог! Я и так ни хера не успеваю! Он сам ко мне приходит и орёт. Прикинь, прямо в лицо. Я не знаю, чего он требует! Может, он хочет есть. Может, он хочет на ручки. Может, он просто ненавидит меня за то, что у меня эти самые яйца еще есть и он взывает к справедливости.

На следующее утро я проснулась от очередного сообщения.

Фото. На нём был Миша, лохматый, с красными глазами, в обнимку с котом.

Кот сидел у него на груди с выражением глубокой обиды на морде.

Мишаня: Мы помирились. Я влил в него обезболивающее. Он меня покусал. Зато он больше не орет. Я поклялся, что больше никогда не повезу его к ветеринару и ничего не буду отрезать. Бедный котяра, как представлю, как ему обидно! Я бы тоже орал! У него стресс, у меня стресс. Нам нужна ты. Но мы держимся. Люблю. Целую.

Я улыбнулась. Прочитала еще раз. Показала Наташе.

— Ого, — сказала она. — У него там прямо переоценка ценностей! Зачётный кот.

— Он никогда не любил кота, — сказала я задумчиво. — А теперь, ты погляди, они спят вместе.

— Кот победил, — заключила Наташа. — Миша одомашнен окончательно. Можешь быть спокойна: он теперь твой навеки. Его сломали пельмени, синие тетради, разбухшие кошачьи яйца и родительские чаты. Считай, прошел обряд посвящения.