Книга Инвентаризация чувств, страница 62 – Анастасия Рафаенко

В углу — продавленный, но уютный диван, накрытый пледом с геометрическим узором. Рядом маленькая электрическая плитка, медная турка, банка кофе без этикетки и разномастные кружки. Пахнет льняным маслом, пылью, кофе и старым, нагретым на солнце кирпичом.

Мой внутренний педант сначала взвыл: захотелось немедленно расставить банки по размеру, выровнять холсты по высоте, протереть стол. Но, на удивление, этот беспорядок не казался грязью. Он дышал. Это был хаос живого процесса.

— Садитесь, — Роман освобождает для меня лучшее место на диване, стряхивая какие-то крошки. — Кофе сейчас будет. Предупреждаю сразу: варю я его отвратительно.

— Я восемь лет пью растворимую бурду из заводского автомата, который нужно бить кулаком, чтобы сахар провалился, — с улыбкой отвечаю я, усаживаясь и поджимая под себя ноги. — Меня сложно напугать.

— О, тогда мой покажется вам почти искусством.

— Почти? — я лукаво прищуриваюсь.

— Я все-таки честный художник.

Рома наливает воду в турку, насыпает кофе на глаз, а потом, кажется, напрочь забывает о плитке, потому что отходит к окну поправить криво стоящий подрамник. Закатанные рукава обнажают сильные предплечья. Я любуюсь им… Я просто любуюсь мужчиной, и это так ново, так приятно. Кофе, как и ожидалось, начинает подниматься бурлящей шапкой.

— Рома, убегает! — вскрикиваю я, впервые назвав его по имени.

— Черт!

Он в два прыжка оказывается у плиты, хватает турку, но темная пенка все же проливается на раскаленную спираль. Комнату мгновенно наполняет густой, горьковатый, невероятно уютный аромат жженого кофе.

— Видите? — он виновато улыбается, протирая плитку тряпкой. — А ведь я честно предупреждал.

Я смеюсь. Искренне, в голос.

Роип протягивает мне глиняную кружку с неровным краем — тяжелую, теплую. Наши пальцы соприкасаются, и он не спешит убирать руку.

— Осторожно, горячо, — тихо говорит Рома, глядя мне в глаза.

Я делаю глоток. Кофе горький, со дна поднимается гуща, но в этот момент я не пила ничего вкуснее. Я встаю и с кружкой в руках иду вдоль стен. Много пейзажей. Река в утреннем тумане. Осколки старых дворов. Несколько лиц, запечатленных в движении: женщина с пакетом, старик на лавке.

Одна большая картина в раме заставляет меня замереть. Поле, низкий горизонт и невероятное, огромное небо с тяжелыми облаками. В ней столько воздуха, что я на секунду физически ощущаю свежий ветер на лице, как будто кто-то распахнул окно в душной комнате, где я просидела последние десять лет.

— Это последняя законченная картина, — Роман встает совсем близко за моей спиной. Я чувствую его тепло. — Месяц мучился с холстом. Все было не то, деревянно, мертво. Думаю, тебе знакомо это чувство, когда вроде бы все сходится, но суть ускользает.

Я киваю, затаив дыхание.

— А потом однажды я проснулся, — его голос звучит совсем рядом, — пришел сюда, перестал думать, правильно ли я поступаю... И оно родилось.

— Как понять, что правильно? — шепчу я.

— Никак. В какой-то момент ты просто перестаешь проверять и начинаешь чувствовать.

Я поворачиваюсь к Роме. Мы стоим очень близко друг к другу.

— Для меня это звучит как нечто невозможное.

— Это временно, Кира, — Роман смотрит на меня с такой затаенной нежностью, что у меня перехватывает дыхание. — Ты просто забыла, как это делается. Но ты вспомнишь.