Книга Инвентаризация чувств, страница 17 – Анастасия Рафаенко

Остаюсь голой.

И смотрю.

Не как обычно — мимо, быстро, по делу. Не проверяю, нет ли пятна, складки, синяка. Смотрю долго. Седина у корней. Бледные плечи. Ключицы. Маленькая не симметричная грудь. Живот с мягкой складкой. Бедра уже, чем мне казалось, по бокам выступает целлюлит. Колени с синяками — ударилась о стол, когда двигала его неделю назад. Сухая кожа на локтях. Родинка под ребром, про которую я забывала, пока не видела ее.

Это мое тело.

Фраза звучит странно. Как будто я утверждаю право собственности на помещение, в котором много лет жила по временной регистрации.

Провожу рукой по боку. Кожа теплая от пара. Внутри холодно. Я не ненавижу свое тело. Ненависть — слишком личное чувство. Я просто не числила его среди активов. Оно было транспортом: довезти до работы, выдержать недосып, не заболеть в отчетный период, не мешать.

Мое тело не было храмом.

Скорее складом временного хранения, куда я заходила только при необходимости.

— Когда я стала призраком? — спрашиваю отражение.

Зеркало молчит. По нему стекают капли, лицо расплывается. Я протираю стекло ладонью и снова вижу себя.

В учебнике по бухгалтерии писали: «Инвентаризация проводится с целью выявления фактического наличия активов и обязательств».

Фактическое наличие тела: есть.

Фактическое наличие жизни в теле: под вопросом.

Горячая вода обжигает плечи. Я подставляю лицо под струю. Слезы смешиваются с водой, уже не разобрать, что от температуры, что от боли.

Кирилл сказал правду грубо. Небережно. Своими грязными руками, с калькулятором за сто двадцать рублей. Но он ткнул в дыру, которую я заклеивала серыми кардиганами, отчетами, деньгами родителям и фразой «мне нормально».

Мне не нормально.

Я выхожу из душа, заворачиваюсь в полотенце и подхожу к зеркалу еще раз. Волосы мокрые, седина почти не видна. Кожа порозовела. Глаза красные.

Смотрю на отражение.

Не красиво. Не вдохновляюще. Не «новая я».

Просто я.

— Я есть, — говорю тихо. — Не только как главный бухгалтер. Не только как кошелек. Не только как функция.

Голос дрожит.

Но фраза остается.

— Я есть.

Утром я не встаю.

Не потому что болею и не потому что решила позволить себе ленивый отпускной день. Просто тело отказывается выполнять привычную команду. Будильника нет. Завода нет. Срочной первички нет. А без внешнего приказа я вдруг не понимаю, зачем поднимать себя с кровати.

Лежу на боку, обнимаю подушку.

Трещина в левом углу потолка. Аквариум. Бульканье фильтра. Серое февральское окно. Все на местах.

Кроме меня.

Вчерашний вечер лежит рядом. Кофейня «Бублик», подгоревшее молоко, Кирилл в тесном пиджаке, его пальцы на запонках, калькулятор в телефоне, сто двадцать рублей за чай.

И фраза:

«Женщина как забалансовый счет».

Я закрываю глаза. Открываю. Фраза остается. Есть слова, которые не просто слышишь. Они потом живут в комнате, ходят за тобой на кухню, ложатся рядом в кровать, ждут утром у зеркала. Я пытаюсь спорить с ними, но спор выходит слабый, как возражение в налоговой без подтверждающих документов.

«Он грубый» — Да.

«Он мелочный» — Да.

«Он не имел права» — Конечно.

«Но он попал» — Тоже да.

Я тянусь к пульту и включаю телевизор. На экране сразу кто-то громко выясняет отношения в студии: женщина плачет, мужчина оправдывается, ведущая говорит голосом судьи и санитарки одновременно. Потом реклама таблеток от печени, реклама шампуня, новости. Я переключаю. Еще ток-шоу, еще чужие крики, чужие беды, чужие лица, натренированные на страдание.