Книга Гвоздика лесная, страница 56 – Виктория Синюк

После разговора с Сергеем Ивановичем я не сразу перезвонила Мише — хотелось пройтись в тишине, продолжить разговор с памятью, прислушаться к будущему… Но мысли сами возвращались к нашему разговору. Поэты двадцатых годов жили в очень сложное время. Не всем из них суждено было пережить его. Кто-то догуливал последние вольные годы; кто-то не знал, что навсегда останется молодым; а кому-то было суждено надолго пережить свой талант, расцветший в ту пору. И всё же я понимала Мишу: это время закипало от бурлящей, окрыляющей энергии — энергии веры, страсти, заблуждения, большой исторической цели, от которой каждому перепало по капле, ядовитой или живительной… Конечно, наши молодые двадцатые тоже не лишены драйва, но питают его не «большие идеи», а культ успеха, благополучия, состоятельности. Этому культу не нужна революция. Это тихая реформация, тихие костры, приятно и красиво плавящие наши души… Может быть, здесь языки этого пламени меня не достанут?

Домик, который показал мне Сергей Иванович, понравился мне не сразу. Нет, место было прекрасным — выше всяких похвал. Картинка мечты. Рай интроверта. Самая-самая окраина, окна дома смотрят прямо в пшеничное поле, вдали виднеются деревенька и лес, стоящий за ней. И в то же время это не глушь: кругом дома, коттеджи, высокие фонари, рядом остановка автобуса, который трижды в день ходит отсюда на главную площадь.

Но сам домик… В нём жила покойная ныне матушка Сергея Ивановича — Сталина Леонидовна. Не сказать, что жила она совсем уж в деревенской обстановке: Сергей Иванович, как мог дотягивал её быт до современного. Домик не так давно был покрашен в ярко-синий цвет, в нём стояли хорошие окна, полы были, в общем, целые, и крыша, как сказал хозяин, не текла… Но атмосфера комнат всё же была печально-стариковской. Унылые старые обои, низкие потолки, печь, запах старой избы, ковры на стене и удобства — на улице… Из необычного было вот что: в самой большой комнате, в зале, на стенах висели акварельные рисунки, выполненные без особого мастерства, но милые: река, деревья, поле… Бумага была не новой, краски давно выцвели, и висели рисунки не в рамах, а просто так — были приклеены к обоям.

— Покойная матушка с молодости любила рисовать. Я многие рисунки забрал, а эти оставил… — пояснил Сергей Иванович. — Если захотите, потом уберёте…

Эта акварельная нотка как-то расположила меня к домику.

Во дворе имелся сарай и даже колодец, под окнами росли яблони и тонкая молодая вишенка. Раньше здесь явно были и огород, и палисадник… Но, когда матушке Сергея Ивановича перевалило за девяносто, она, как ни хотела, больше уже не могла заниматься грядками. И земля рядом с домиком одичала, заросла травой…

Я сомневалась. Как стану жить? Ночью выходить на улицу, чтобы… Но Сергей Иванович с таким теплом говорил об этом доме (он здесь вырос), так описывал здешнюю вечернюю тишину и полевой воздух, так нахваливал воду из колодца, ещё живого и чистого, что вскоре я и сама почувствовала себя здесь как дома. На старой электроплитке Сергей Иванович вскипятил воды, принесённой из колодца, и мы сели пить растворимый кофе с печеньем.

— Вы не смотрите, что дом старый! — говорил Сергей Иванович, пытаясь разбить ложкой сахар, затвердевший в фарфоровой сахарнице. — Вы поглядите, что теперь люди с этими старыми домами делают! Видели дом на повороте?