Книга Измена. Перекроить жизнь, страница 5 – Ева Шах

У меня перехватило дыхание. «Метаморфозы». Моя дипломная работа. Коллекция, которую я создавала ночами, когда Андрей спал, а я, беременная Таей, раскраивала ткани на полу нашей крошечной однушки на окраине. Я вшивала в каждый шов кусочек себя. Я плакала над эскизами, потому что не знала, как прокормить ребёнка, если Андрей уйдёт. Я молилась, чтобы кто-то заметил. И заметили. В Милане мне аплодировали стоя. А потом я вышла замуж, и всё умерло.

— Передай ему моё портфолио, — сказала я, и голос не дрогнул. — То, старое. С институтских времён. И те эскизы, что я делала для себя. Те, которые Андрей называл «баловством».

— Думаешь, ему это нужно? — усомнилась Нина. — Он же критик. Он видел тысячи коллекций.

— Он — критик, — ответила я, глядя на своё отражение. — Он должен видеть не то, что я делала последние десять лет. А то, на что я способна. Если он гений — он поймёт. Если нет — значит, я ошиблась, и мне не место в этой индустрии.

Я положила трубку. Посмотрела на свои руки. Они дрожали. Но не от страха. От предвкушения.

Я взяла ежедневник. Тот самый, в котором записывала рецепты, списки продуктов, расписание уроков Таи, кружков Макара, визиты к врачу, график уборки. На первой чистой странице крупно написала:

«Цель: стать счастливой. Без оглядки на Андрея Соболева».

Подумала и дописала ниже:

«Пункт второй: месть — это блюдо, которое подают холодным. Но я научусь его готовить. И подам его с гарниром из его же успеха».

Я посмотрела на свою левую руку. Обручальное кольцо — тонкое платиновое кольцо, которое Андрей надел мне на палец в загсе, когда я была в белом платье, счастливая, с глазами, полными слёз. Я носила его десять лет. Оно въелось в кожу, оставило белую полоску — след, который не скрыть.

Я медленно сняла его. Положила на стол.

Кольцо звякнуло о деревянную поверхность. Звук был тонкий, жалобный. Как вздох. Как прощание.

Я посмотрела на палец. Белая полоска. Пустота. И — свобода.

Впервые за десять лет я почувствовала, что могу дышать полной грудью. Воздух вошёл в лёгкие — холодный, свежий, пахнущий утром и новой жизнью. Грудная клетка расправилась, плечи выпрямились. Я вдруг заметила, что всё это время ходила сгорбленной — как будто несла на спине невидимый груз. Теперь груз исчез.

Я подошла к окну. За стеклом занимался рассвет. Москва просыпалась — серо-золотая, огромная, равнодушная. Где-то там, за этими домами, за рекой, за стеклянными башнями «Сити», лежала моя новая жизнь. Неизвестная. Пугающая. Прекрасная.

И вместе с городом просыпалась та самая Снежана Громова — которую похоронили заживо в золотой клетке. Которая десять лет была тенью. Которая разучилась смеяться. Которая забыла, как пахнет свежая краска для ткани, как шуршит шёлк под пальцами, как бьётся сердце, когда ты смотришь на готовую вещь и понимаешь: это шедевр.

Она просыпалась. И она была злой. Голодной. Опасной.

Я улыбнулась своему отражению. В зеркале — женщина в застиранной футболке, с растрёпанными волосами, с красными глазами. Но в этих глазах уже горел огонь.

— Доброе утро, — сказала я. — Давно не виделись.

Отражение улыбнулось в ответ.

За окном взошло солнце.