Книга "Лучший" папа, страница 75 – Виктория Вишневская

— Странно… Как ребенка сплавить — ей легко. А вот взять деньги и отказаться от него — нет.

Что движет людьми?

Ренат поднимает ладони, медленно проводит ими по лицу и тяжело вздыхает. Плечи опускаются.

— Я пообещал ему, что не отдам, а в итоге… отдал. Так паршиво, аж напиться охота.

— Отставить депрессивный настрой! — стучу кулаком по столу. — Ты сделал всё, что мог. Наверное. Не знаю. Но один твой поступок, то, что ты уже хочешь вернуть сына, — это о многом говорит. Тимур умный мальчик, он всё поймет.

— Умный, — кивает. — И понимающий. Я его не предам.

Я поднимаюсь со стула, подхожу и обнимаю его — крепко, по-настоящему, как держат тех, кто на грани.

— Всё будет хорошо. Ты справишься. Если надо — я помогу.

— Замуж за меня пойдешь для опеки? — усмехается краем губ.

Ну вот, оживает. Уже глупо шутить начинает.

— Для усыновления достаточно и одного человека, — хмыкаю. — По опыту знаю.

— Чёрт, точно.

Звучит так, будто он даже разочарован, что мы не поженимся.

Я тихонько смеюсь, ладонью приглаживаю его волосы, чувствуя, как напряжение понемногу отступает.

— Вы хороший папа, Ренат Николаевич.

— А сказала бы, что лучший, уже бежала бы домой, получив выходной.

— Ренат Николаевич, вы лучший папа!

— Поздно. Сама не догадалась — иди работай.

— Узнаю вас, — отлипая от него, спешу к столу. Но не на выход — плюхаюсь на диванчик, на котором всегда тусил Тим, раскрашивая или играя. — Сегодня посижу с вами. Составлю компанию.

Так одиноко без этого мальчишки… Хоть сама сиди и плачь.

— Я надеялся, что побуду один после двухнедельной суеты, — бурчит он, но голос у него усталый, не злой.

Он говорит так, будто хочет отдыха. Но я же знаю: уйду — начнет себя изнутри есть, совестью давиться. Что отпустил малютку.

— Не надейтесь, — скидываю туфли, устраиваю ноги на диване и вытаскиваю рабочий планшет. — Придется терпеть.

Сегодня я не оставлю вас одного, Ренат Николаевич.

Спустя несколько дней

Барабаню пальцами по столу, и ловлю себя на том, что иногда задерживаю дыхание. Жду звонка от Нестерова. Четыре дня уже прошло с момента передачи заявления. Мы подсуетились, занесли куда надо — процесс вроде бы ускорился. Лишь бы малыш меньше жил в семье этих… дегенератов.

Обещали информацию через три дня. Прошло четыре. Сидеть на месте не могу — стул жжёт.

Мысли всё время о Тимуре. Как он там? Кушает ли нормально? Не забывают ли укрывать? Укладывают ли вовремя? Ночник включают? Он же темноты боится… А молоко? Ему же надо тёплое, не холодное, правильно подогретое.

Телефон вздрагивает в кармане — я вместе с ним. По спине бегут мурашки. На экране — Нестеров.

Подхватываю трубку так резко, что она едва не выскальзывает из пальцев, прижимаю к уху.

— Да? — спрашиваю, и сам слышу, как в голосе скребётся нетерпение.

— Привет, я с новостями. Процесс запустили.

Выдыхаю. Это не то, что я мечтал услышать, но и это — уже что-то. Хотел чего? Чтобы сказали: выезжайте, забирайте сына? Так не бывает.

— Следователь сам соберёт характеристики у соседей. Наша ему не нужна. Он верит, что она настоящая, но исключить фальсификацию не может, — ровно произносит Нестеров.

Понимаю.

— Я чем-то могу помочь?

— Попроси записи у консьержки. В тот день, когда она притащила ребёнка и сбежала. И ещё желательно несколько фрагментов за последние две недели, где видно, как вы заходите домой. Чтобы были основания для жалобы: оставила ребёнка у незнакомого мужчины и свинтила.