Книга Благотворительница, страница 85 – Наталья Шнейдер

— Это поможет?

— Не всем. И не сразу.

— Утешительно, — вздохнула я.

— Правда редко бывает утешительной. Зато иногда бывает полезной.

Ну вот. Кажется, я пришла по адресу.

Я смотрела на отца Павла и понимала: он делает именно то, чего мне отчаянно не хватало: переводит правильную мысль на язык, который не взрывает окружающую реальность и не заставляет людей чувствовать, будто их обозвали грязными идиотами.

Андрей вчера говорил о том, как важен точный порядок действий. Сегодня отец Павел — о том, как важен точный порядок слов. И, как ни противно было это признавать, оба были правы.

— Если позволите дать совет, Анна Викторовна, поговорите с дамами. Слухи ходят не через начальственные распоряжения и церковные двери. Куда чаще — через кухни, прачечные, лавки и девок, посланных за крупой. И если кто-то из дам захочет за чаем побеседовать о смысле новых распоряжений, лучше заранее предложить верные слова. Иначе половина города оскорбится, а вторая решит, что бочки надо не мыть, а окуривать ладаном.

— Ладаном, боюсь, зараза не берется.

Отец Павел невозмутимо развел руками.

— Зато, если окуривать с достаточным усердием, зараза хотя бы будет пребывать в благочестивой обстановке.

Я не удержалась и рассмеялась.

Отец Павел подождал, пока я успокоюсь. Потом его лицо стало серьезнее.

— Теперь, Анна Викторовна, скажите мне, что вы собирались говорить не о воде.

Я опустила глаза на свои руки. На палец с маленькой темной точкой.

Конечно, он понимал. Батюшки, как и хорошие горничные, понимали слишком много. Только, в отличие от горничных, чаще делали вид, что заметили ровно столько, сколько человек сам готов показать.

— О муже, — сказала я.

Отец Павел не удивился. Это было, пожалуй, самым неприятным.

— И о себе, — добавила я. — Но начать, наверное, легче с мужа.

— Обычно так и бывает, — сказал он.

— Андрей… — начала было я и замолчала. Покачала головой. — На самом деле — не легче. Я не хочу ни жаловаться, ни каяться, но…

Дурдом.

Поставьте меня перед аудиторией с сотней студентов, дайте в руки мел и указку и скажите, что время не ограничено, — и я буду болтать, пока не охрипну. А как объяснить, отчего мне не все равно, что станется с одним отдельно взятым губернатором, язык колом.

Что он Гекубе?

— Не получается, — призналась я.

Отец Павел молча кивнул, и стало понятно, что подсказывать мне он не будет.

Почему, пропади оно все пропадом, мне не все равно? Когда Андрей перестал быть просто губернатором, мужем прежней Анны? Он ведь не изменился. Все тот же жесткий, подозрительный, затянутый в правила, точно в корсет, человек.

И все же — живой. И я — кажется, стала живой.

В моей прежней жизни я давно научилась обходиться без этой, женской части себя. Не потому, что была выше плотских слабостей, боже упаси. И не потому, что мне нравилось изображать железную кафедральную табуретку с ученой степенью. Просто в какой-то момент выяснилось: подпустишь кого-нибудь ближе, покажешь мягкое подбрюшье, и туда обязательно ударят.

В конце концов я поступила с этой частью разумно: заперла, подписала «не кантовать» и поставила в темный угол. Работа, кафедра, пациенты, дежурства, статьи, чужие беременности, чужие роды, чужие дети — всего этого хватало, чтобы не проверять, осталось ли там что-нибудь.