Книга Благотворительница, страница 65 – Наталья Шнейдер

За спиной оставался город: крыши, колокольни, редкие деревья, еще голые и жесткие, как метлы. По ту сторону реки тянулась низкая, почти плоская даль. Тонкая серая полоска, над которой лежало такое большое небо, что город рядом с ним выглядел временным и незначительным. После тесных комнат приюта, щелока, хлорки, мокрых простыней и детского плача эта пустота действовала почти как лекарство.

Река выглядела слишком большой, слишком равнодушной к человеку, но именно этим она и была хороша. Рядом с ней становилось легче дышать, а собственные заботы, какими бы огромными они ни казались, возвращались к обычному человеческому размеру.

Я поежилась от порыва ветра, поплотней запахнула ворот салопа. И все же в этом ветре уже чувствовалась весна.

— Милостивая государыня, будьте любезны! — раздался за спиной девичий голос.

Я обернулась.

Пока я разглядывала другой берег, на этом неподалеку от меня появился фотоаппарат — здоровенная коробка с объективом, водруженная на штатив, за которым виднелась юбка и край салопа. Все остальное скрывала черная накидка, приделанная к коробке. Неподалеку от дамы с фотоаппаратом маячили двое мальчишек-подростков. Один держал сумку, второй, видимо, должен был таскать сам агрегат.

Дама под накидкой ойкнула. Распрямилась, растерянно глядя на меня.

— Анна Викторовна, простите, бога ради!

Пожалуй, насчет «дамы» я погорячилась. Барышня. Девица Вересаева, с которой Андрей танцевал вальс и которую немедля после этого пригласил на мазурку предводитель дворянства. Теперь становилось понятно, почему на балу она выглядела не как девица, стреляющая глазками в поисках женихов, а как уверенный в себе человек. Тому, у кого есть серьезные увлечения в жизни, всегда есть на что опереться — а судя по тому, как Вересаева обращалась с фотоаппаратом, как оценивающе смотрела на берег и на меня, фотография была для нее не просто девичьей забавой.

Впрочем, в это время для такого занятия недостаточно было купить себе камеру, оптику и получать картинку, нажав одну кнопочку. Ни тебе электронного видоискателя, показывающего готовый кадр целиком, ни компьютера, в котором можно «дотянуть» не слишком удачную фотографию. Нужно было понимать свет, выдержку, пластины и химию, потому что и пластины, и бумагу для фотопечати фотографы делали сами.

Потому их и было мало, и уж чтобы снимали прямо на улице, Анна не видела даже в Петербурге. А тут — нате вам. Да еще и барышня.

— Еще раз простите, — продолжала извиняться Вересаева. — Ни в коем разе не хотела вас обидеть.

— Обидеть? — Я улыбнулась. — Екатерина Павловна, никаких обид. Мне куда проще выйти из кадра, чтобы не портить вам пейзаж, чем вам — переставлять ваш аппарат.

— О, нет, как раз наоборот! — оживилась она. — Если вам нетрудно, не могли бы вы встать… примерно вон туда. Этому пейзажу не хватает смыслового центра.

— Значит, вы хотите, чтобы я заменила березку? — окончательно развеселилась я.

— Березка была бы хуже: она растет где ей вздумается, а вас можно попросить подвинуться. Объектив сто шестьдесят миллиметров хорош для портретов, но для пейзажей лучше бы что-нибудь более короткофокусное. Но, увы, работаем с тем, что есть.

Она снова нырнула под черную накидку.

Становилось ясно, почему генерал Вранов такого мнения о светлоярских барышнях. В этом городе, похоже, начинала заводиться странная их порода: умеющая разобраться в вещах, в которых не каждый местный мужчина смыслит, и не боящаяся заниматься неженским делом.