Книга Благотворительница, страница 113 – Наталья Шнейдер

Андрей смотрел на меня без прежней насмешки. Или, что было куда хуже, с насмешкой настолько глубоко зарытой, что доставать ее пришлось бы землекопам.

— Кто будет покупать материалы?

— Комитет.

— Кто будет выдавать их детям?

— Наставники мастерских.

— Кто будет принимать готовое?

— Они же.

— Кто будет браковать дурную работу?

Я поморщилась.

— Наставники.

— Кто будет продавать?

— Приказчик.

— Которому нужно жалованье.

— Разумеется.

— Кто будет вести счет материалам, изделиям и выручке?

Я вздохнула.

— Ты сейчас нарочно делаешь вид, будто лавка — это не стол с фартуками и корзинами, а маленькая мануфактура с отчетностью?

— Я не делаю вид. Я пытаюсь не позволить тебе открыть маленькую мануфактуру без отчетности или торговое предприятие при казенном благотворительном заведении. Предприятие, которое никто не утвердит, потому что казенное заведение не должно превращаться в торговый ряд.

Зануда. Но этот зануда в очередной раз не давал мне наворотить дел.

— Хорошо, — сказала я. — Как это должно быть оформлено?

— После того, как ты сформируешь комитет, а комитет создаст капитал… — Он осекся. — Нет, когда будет капитал, уже поздно. Когда ты убедишься сама и покажешь мне, что у вас есть по крайней мере половина необходимого и известны способы получить остальное, я внесу в Приказ представление об обустройстве ремесленных мастерских с правом продажи готовых изделий.

— Согласна. Но смысл мастерских не только в доходе приюта, — продолжила я. — Сейчас детей после выпуска нужно пристраивать. В хорошие дома, в услужение, к мастерам, куда угодно, лишь бы не на улицу. Но хороших домов меньше, чем детей. И не всякий ребенок годится в прислугу.

— Ремесло воспитанникам необходимо, — согласился Андрей. — С этим я не спорю.

— Тогда не спорь и с тем, что часть заработанного в мастерской должна оставаться ребенку.

Он чуть приподнял бровь.

— Ребенку?

— Лично. Если девочка шила, а мальчик плел корзины, часть дохода должна копиться им к выходу из приюта. Вне зависимости от их поведения и настроения наставников. Дети должны получать свою долю.

— Ты хочешь платить воспитанникам?

— Я хочу, чтобы они выходили не с узелком, молитвой и рекомендацией «служить верно», а хоть с чем-то на обзаведение. Иначе мы выпускаем их из приюта прямо на городское дно, а потом удивляемся, что уже их дети почти сразу тоже оказываются в том же приюте.

Андрей не ответил немедленно. Постучал пальцем по краю стола — один раз, второй.

— Где ты намерена хранить эти деньги?

— В особой книге при приюте.

— Плохое место.

— При комитете.

— Немногим лучше.

— Тогда где? В сундуке под моей кроватью? Предупреждаю сразу: там уже лежат мои нервы, больше ничего не поместится.

— В сберегательной кассе.

Я открыла рот. Закрыла. Потом все-таки переспросила:

— В чем?

— В сберегательной кассе, — повторил Андрей. — В столицах они уже есть.

Я уставилась на него. Вот так просто? То есть можно было не изобретать сиротскую копилку на честном слове смотрительницы или тетрадь с тремя замками и не надеяться, что казначей окажется святым при жизни, а завести настоящие именные вклады?

— А что, так можно было? — вырвалось у меня.

Уголок его губ дрогнул.

— Иногда империя все же успевает что-нибудь придумать до тебя.

— И ты молчал?

— Я не обязан докладывать жене о каждом несуществующем учреждении губернии. — Он помедлил. — Я размышлял о том, чтобы учредить сберегательную кассу. Не для сирот, конечно. Я думал о вдовах, слугах, мастеровых и мелких чиновниках — обо всех, у кого деньги слишком малы, чтобы стать капиталом, и слишком нужны, чтобы держать их в чулке.