Книга Чудно узорочье твое, страница 85 – Татьяна Луковская

— То так, — кивнул он, и ни тени иронии не промелькнуло на его лице.

— Спаси Бог за приют, пойду я. А то пошли вместе, покормлю, — вышла она под дождь.

— Я уж ел. Беги, вон тебя уж ищут, — он указал на бегавшего вдоль торга Данилу.

«Волнуется он, глядите. А чего ж не волнуется, каково мне будет с этим Тришкой, Кишкой и прочей коврижкой⁈» Зорька поклонилась Мефодию и с показным гордым видом пошла через торговую площадь. Данила заметил ее, подбежал, порывисто обнял, отступил, что-то начал мычать, размахивая руками.

— Домой пошли, я все прочитала, — поплыла ладьей Зорька.

Данила поплелся следом.

— Вот я бы тебе сейчас наговорила, что думаю, вот бы чего позлее бросила. Жаль, что ты не слышишь. Жаль, я бы тебе сказала, как мне больно.

[1] Мятля — плащ.

[2] Куща — здесь шалаш.

Зорька расхворалась. Жар родился где-то внутри, малым костром, потянул силы, разлился по венам и захватил все тело. Голова отяжелела, грудь сдавило. Осьма охала, суетясь рядом.

— Пей, пей, — пыталась она влить хозяйке травяной отвар, — силы придут. И куда тебя понесло под дождь? Разве ж можно, мокрой по улицам бродить, не лето же на дворе. Пей.

— Не лето, — эхом отзывалась Зорька, тянулась к крынке, через силу делала глоток. — Накрой меня, Осьмуша, студено у нас.

Осьма снова вздыхала, поправляя одеяльце. Зорька через силу улыбалась. «Так-то лучше», — шептали потрескавшиеся губы.

— Цыплят моих покормили?

— А как же. Не тревожься.

Данила сидел в головах, Зорька его не видела, но знала, что он тут, никуда не уходит. Она слышала его дыхание, чувствовала запах въевшейся в кожу извести. Она его прогнала, в сжирающем тело пылу крикнула: «Видеть тебя не желаю, уходи! Не держу. Не нужен ты мне! Осьма, пусть идет, скажи — пусть уходит, куда ему там нужно!» Осьма показала Даниле, мол, иди, не тревожь, но он не ушел, он был здесь. Злость прошла, и Зорька больше его не гнала, все равно скоро уйдет уже она, туда, откуда нет возврата.

Местная Знахарка, за которой бегала Осьма, насовала еще каких-то припарок и отваров, но челядинке тихо шепнула: «За попом ступайте». Осьма залилась слезами. Данила сел с Зорькой рядом, взял за руку. Ладони у него были что лед. Сам он с залегшими тенями под очами напоминал старика. Он что-то пытался ей объяснить, что-то мычал, борясь с готовыми вырваться наружу слезами, но Зорька не понимала, пропало между ними понимание. Приятно было лишь то, что ему хоть немного, а все же ее жаль. Данила наклонился и прижался щекой к Зорькиной руке, тяжелая теплая капля упала на кожу. Все ж заплакал.

— Иди, иди. Приведи отца Патрикея. За Патрикеем беги! — оторвала Осьма хозяина от Зорьки. — С тобой скорее придет.

Данила поднялся, полетел к двери.

— Куда без кожуха, дурень! Еще тебя потом лечи, — перегородила ему дорогу Осьма, протягивая одежу.

Данила подхватил кожух под мышку и выбежал вон.

— Приведут попа, исповедуешься, грехи отпустит, и сразу полегчает. Добронега сказала — завтра уж на ноги вставать начнешь, — бормотала Осьма. — Без грехов, оно верней выздоравливать.

Зорька что-то хотела сказать, но наваливалась тяжесть темноты, готовая вот-вот перерасти в забытье. Нельзя, нельзя провалиться сейчас в омут, надо дождаться Данилу! Он скоро вернется.

Дверь скрипнула. Зорька из последних сил повернула голову, но на пороге стоял не Данила, это был Бакун.