Книга Чудно узорочье твое, страница 27 – Татьяна Луковская

— Наконец-то! — с порога с керосиновой лампой в руках спускалась баб Даша. — Все очи в оконце проглядела, волнуюсь, а она тут милуется. Ну, чего, охальник, стоишь? — размахнулась старушка лампой в сторону Колмакова. — Порядочные женихи днем со сватами приходят, а не ночами по углам девиц зажимают.

— Николай Ефремович просто меня проводил, Митя занят, — пролепетала Лида.

— Ты жениться-то, ирод, собираешься? — не обратила внимание на ее объяснения бабуля.

— Собираюсь, — смиренно опустил голову Николай.

— Пошли тогда, — махнула в сторону дома баб Даша и зашагала вверх по ступеням.

— Вы идите, — шепнула Лида, слегка дергая «кавалера» за рукав, — я ей еще раз все объясню.

— Предлагаете дезертировать? — усмехнулся Колмаков и пошел за старушкой.

Лиде ничего не оставалось, как последовать за ними.

Баб Даша поставила лампу на стол, раскрыла сундук и достала большой, отороченный по краям кружевом рушник, расстелила его посреди комнаты. Вздохнула и, подставив табурет к красному углу, сняла одну из икон.

— Ну, чего там мнетесь, становитесь, — подбородком указала на рушник, — благословлять буду.

— Может, утром лучше? — осторожно проговорила Лида.

— Дождешься вас утром. Сейчас становитесь.

Лида беспомощно взглянула на Колмакова. Он смиренно бухнулся на колени. «Ладно уж, почему бы и не подыграть, не убудет. Все равно уезжаем», — Лида тоже встала на колени по левую руку от Колмакова.

— Благословляю вас, дети мои, живите дружно, любите друг дружку, не отрекайтесь, жалейте друг друга… — голос старушки дрогнул, она торопливо смахнула слезу, перекрестила иконой, протянула ее для поцелуя молодым.

Николай перекрестился, поцеловал образ. Лида замешкалась, но тоже сделала все, как хотелось неугомонной старушке.

— Вот, Катюша, и получилось, все ж дожила. Тебя так хотела, но… Спасибо, спасибо, милые мои, — чмокнула баб Даша Лиду в макушку. — Вы только повенчайтесь, обещайте, что повенчаетесь. Знаю, попа сейчас трудно найти, а все ж сыщи, слышишь, Николай, так же тебя величают?

— Так.

— Сыщи.

— Баб Даш, не плачьте, не надо, — вскочила на ноги Лида.

— Это я так, старая уже, мне положено. Идите, попрощайтесь, да спать давай ложиться, за полночь уже.

Пара вышла на крыльцо, ночь дышала налетевшей от реки сыростью.

— Спасибо, — посчитала нужным Лида отблагодарить за старания Колмакова. — Для нас это ведь такая малость, а ей нужно. Одна она совсем, и я скоро уеду.

Впервые Лида ощутила тоску, что вот придется навсегда расстаться с настоящей бабушкой, какой у нее никогда в жизни не было.

— Через лет двадцать здесь уже никого не будет, — достал папиросу Колмаков, но снова не стал раскуривать.

— Почему никого? Здесь много дворов. Тут вот с десяток наберется, и там, за оврагом, еще крыши видны. Семьи большие живут. Это у баб Даши никого нет, дочь умерла, муж тоже, сын на империалистической пропал, но в других-то дворах людей много.

— Школы нет, а это тебе не при царизме, новая жизнь, дети учиться должны, в люди выходить. И до врача за день не дойдешь, дороги толком нет, чуть капнет и только рекой добраться можно. Здесь даже колхоз не стали образовывать, правление на станции сидит. Молодежь разъедется, старики умрут, и эта вот красота сгинет, — Николай бережно погладил резной узор перил. — Прав Петя, надо музеи зодчества создавать, и не только в столице, в каждом городе, чтобы не пропало. Ну, вот и я митингую, — одернул он сам себя. — Отличное свидание получилось, на партсобрание похоже. Доброй ночи, Лида, — и Николай, торопливо слетев со ступеней, быстрым шагом пошел прочь, не оглядываясь.