Книга Инквизиtor, страница 49 – Елизавета Домина

— Не знал, Макс, да и не мог знать. Не было у меня с ней ничего.

— Во дела… А от кого тогда? ― Макс, постукивая себя кулаком по подбородку, смотрел в сторону. ― Налей, накатим!

— Прошлое это всё. Моя совесть чиста! Знал бы, что в преступниках хожу, сам бы явился. Денег-то сколько? ― Мирон подошёл к сейфу. ― Говори! Вам свои семьи кормить надо.

Положил перед Максом три запечатанные банковские пачки:

— Это тебе и ребятам, спасибо передай! Не знал, что таким в посёлке меня люди помнят. Вот и получается: бежал от боли воспоминаний, а считали, от правосудия скрываюсь. Я домой возвращался вас повидать, мать обнять. А когда вышел с поезда, встал на пепелище, оглянулся вокруг. И пустота! Выть хотелось, землю грызть! Понимаешь, Макс. Пус-то-та! Жизнь моя, она ведь такая же, как то пепелище была. Что толку, что прошёл я на войне, если деть себя некуда? Я и сейчас-то засыпаю только либо под этим… ― Мирон поднял бутылку, встряхнув содержимое. ― Либо на таблетках. Иногда вспоминаю ветер в поле, мы бежим за воздушным змеем и такой простор вокруг! От этого немного хоть отпускает.

— Да, брат! Кто ж знал, что так оно сложится? Может, жениться тебе надо?

— Мои подружки ‒ пиявки да лягушки. Помнишь мультик про водяного? ― ухмыльнулся Мирон.

— Что, совсем нет нормальных баб что ли? ― Макс уводил разговор в другое русло, понимая, что задел за душу друга.

— Есть, могу хоть сейчас вызвать. Тебе какую: мулатку, азиатку?

— А любовь как же?

— Не верю я, Макс, в любовь. Мне хватило!

— Не, Мирон. Ты не прав! Знаешь как оно: домой приходишь, уставший и вроде как сил нет, в мазуте весь, руки сводит от боли. А встретит она, прижмётся, детишки выбегут, и сразу нет той усталости. Смысл жизни возрождает.

— Рад, что у вас всё хорошо! Давай за твою семью выпьем и за ребят!

Мужчины выпили, за окном забрезжил рассвет. Макс посмотрел на часы.

— У меня поезд через три часа, сколько до вокзала ехать?

— Какой поезд? Оставайся, поживи, я тебе билет обратно куплю. Город покажу, купишь семье своей подарки. Как там раньше: куклу дочке, жене платок.

— Не, я домой. Работа у меня. Мне ребята не простят, если я не узнаю, куда ты после посёлка исчез. Рассказывай!

— Только если ребята не простят. Так уж и быть. А до вокзала, я с тобой на такси поеду и провожу. Давно не смотрел вслед уходящему поезду.

— Прав, Макс, ты в том, что война ‒ она человека меняет. Я и в ИВС уже понимал, что мир мой прежним не будет. Солнце светить стало тускло, и краски поблекли. Я же со школьной скамьи и сразу в омут с головой. Проще стало, когда понял, что со мной ребята такие же молодые, которых страх одолевает, и помочь могу тому, кому хуже. Так постепенно и выходил из серой мути собственных мыслей. А там, дальше, закрутилось, завертелось, уже и не помнил, какой я настоящий. Есть задача, есть цель: исполнил, следующая. И никому до тебя дела нет: ты ‒ штатная цифра статистики. Сам за себя не постоишь, никто не вспомнит, как звали. Это по телевизору смотришь когда, мысли о том, чтобы мирно было, не гибли люди. А там, каждый час ‒ борьба за выживание. И ладно бы противник осязаем был, чтобы биться с кем было. Нет! Прилететь может с любой стороны, и зацепить снарядом. Страх сначала, а потом уходит он и остаётся только цель ‒ выжить. Либо ты, ‒ либо тебя, третьего не дано. Давай помянем ребят, ушедших.