Книга Вдыхая тень зверя, страница 50 – Евгения Якушина

— Почему? — удивился Руднев. — Все люди… ну, кроме Белецкого… иногда что-нибудь забывают! А старик, разменявший девятый десяток, и подавно имеет право на подобную небрежность.

— Я Катюше тоже так сказал, когда к ней приехал, а потом сам засомневался, после того как у Христофора Георгиевича ночью сердечный приступ случился.

— Жив стрик?

— Жив и даже в больницу ехать отказался… Я переговорил с врачом, который к нему приезжал, и тот сказал, что сердце у Дульского не в пример некоторым сорокалетним и что причиной приступа, по его мнению, являлось сильное эмоциональное потрясение.

Дмитрий Николаевич состроил скептическую мину.

— Ну, знаешь, это не аргумент! Мало ли что твоего Дульского потрясти могло! Может, он как раз от того и расстроился, что его память подвела. Понял, что стареет, вот его и подкосило! — Никитин шутке Дмитрия Николаевича даже не улыбнулся, и тот перешел на серьезный лад. — Арсений, нет ничего странного в том, что у старика, которому за восемьдесят, сердце прихватило, и в том, что он шкаф с мемуарами забыл закрыть, тоже.

— Согласен, — упрямо набычился Никитин, — по отдельности все эти события являются вполне себе возможными. Но так, чтобы все разом! Подозрительно это! Да еще и кухарка со своими намеками гадкими! Дмитрий, прошу тебя, помоги ты с этим разобраться! Если не было там ничего криминального, слава богу! А вдруг все же что-то нечисто? Может, Дульского подлая кухарка обворовывает!

Дмитрий Николаевич покачал головой.

— Арсений, как я, по-твоему, буду разбираться в деле, которого, по сути, и нет вовсе? Старик о пропаже своих мемуаров не заявлял, да и взлом отрицает. Даже если он что-то скрывает и кого-то покрывает, я не могу против его воли начать дознание! И вообще, если я к нему приду и объявлю о ваших с Екатериной Афанасьевной подозрениях, у него не то что сердце заболит, его кондрашка хватит.

Несмотря на здравость приводимых Рудневым доводов, Арсений Акимович сдаваться не собирался.

— Дмитрий, если ты не приедешь, я уверен, Катерина свое расследование затеет! Ты ее характер знаешь, ее не урезонить. Я не хочу, чтобы она угодила в неприятности! А тебе она поверит. Если ты скажешь, что не было никакого взлома, она успокоится.

Руднев поднял руки, давая понять, что сдается.

— Исключительно ради Екатерины Афанасьевны! — заявил он, а потом помрачнел и добавил: — Только сперва с товарищами из ЧК разберусь… или они со мной.

На следующее утро, уже собираясь покинуть флигель и идти на Лубянку, Руднев услышал женский плач, доносившийся с кухни. Настасья Варфоломеевна к тому времени ушла на рынок, так что плакать могла только Клавдия.

Дмитрий Николаевич отложил шляпу, которую держал в руке, вернулся и прошел на кухню.

Там действительно безутешно лила слезы юная горничная.

— Что случилось? — спросил он, присев рядом с ней.

Клавдия за своими рыданиями шагов барина не услышала, поэтому от его вопроса подскочила и даже на несколько секунд прекратила реветь, а потом расплакалась с новой силой.

Дмитрий Николаевич обнял девушку и принялся гладить по голове, словно малого ребенка.

— Клавдия, полно! Что тебя так расстроило? Расскажи мне, и мы все поправим!

От проявленных барином участливости и теплоты горничная и вовсе завыла белугой, но постепенно рыдания поутихли, превратившись в жалобные всхлипывания и шмыганье носом.