Книга Вдыхая тень зверя, страница 5 – Евгения Якушина

— Нет, я секретарь и управляющий делами Дмитрия Николаевича.

— Секретарь, значит, — гнусно усмехнулся комиссар и вернул Рудневу с Белецким документы. — А где, граждане, ваши мандаты о несении трудовой повинности?

— Что? — Дмитрий Николаевич выговорил свой вопрос так, будто камень уронил.

— Все представители буржуазных сословий обязаны нести трудовую повинность и иметь о том соответствующую бумагу, — отчеканил Балыба.

— Вы же сословия и чины отменили, — процедил Руднев.

— Бывших буржуазных сословий и бывшего дворянства, — поправился комиссар. — Так где вы работаете, гражданин Руднев?

— Здесь работаю. Это моя мастерская. Я художник.

Одетый в кожу уполномоченный презрительным взглядом пробежал по оконченным и неоконченным полотнам, на которых красовались прекрасные томные женщины, средневековые рыцари в латах, паладины, афиняне, колдуны, античные боги, сатиры, нимфы, драконы и прочая тому подобная контрреволюционная публика.

— Это ваше декадентское ремесло не может рассматриваться как труд на благо пролетарской республики, — заявил он. — Равно как и должность частного секретаря. Даю вам сроку два дня. Если за это время вы, граждане, не получите мандаты о трудовой повинности, я выселю вас из предоставленного вам советской властью помещения.

Лицо Дмитрия Николаевича исказилось гримасой неистовой злобы, от ярости у него аж дыхание перехватило.

— Это мой дом! — хрипло выкрикнул он и сделал движение в сторону комиссара, но Белецкий тут же схватил его за руку повыше локтя и стиснул так, что Дмитрий Николаевич от боли опомнился и замер.

— У вас два дня, — недобро улыбаясь, повторил Балыба и, скрипя кожей, покинул флигель вместе с армейскими.

Едва шаги представителей новой власти удалились от двери, Руднев схватился за голову и со стоном, переходящим в звериный рев, опустился на пол, где затих в скорбной позе. Белецкий шарахнул кулаком по стене и прорычал по-немецки нечто непереводимое, но, очевидно, чрезвычайно грубое. Потом вдруг резко метнулся из мастерской и, вернувшись через несколько минут, сунул что-то в руки Дмитрию Николаевичу.

— Anziehen! (Надевайте!) — велел он тоном, не терпящим возражений.

Руднев поднял глаза на своего секретаря, являвшегося на деле его верным другом еще с детства.

— Белецкий, ты что, рехнулся? — простонал он, увидев, что друг протягивает ему фехтовальную маску и держит под мышкой две рапиры.

— Надевайте, говорю вам!

— Нашел чем заняться! Самое время!

— Все лучше, чем предаваться унынию или лелеять в душе бессмысленный гнев!

Белецкий рывком поставил Дмитрия Николаевича на ноги и всучил-таки ему в руки маску.

— Ты серьезно, Белецкий?

— А бывало иначе?

Иначе у Белецкого не бывало никогда. По крайней мере в отношении физических тренировок, которыми он еще со времен, когда служил при юном Дмитрии Николаевиче воспитателем, всю жизнь донимал Руднева, отнюдь не склонного к атлетическим занятиям.

Руднев смирился и поплелся за Белецким в сад, где на глазах у изумленных слуг и обалдевших революционных матросов они с яростной одержимостью фехтовали до тех пор, пока держали ноги.

На следующее утро с прояснившимися после давешней тренировки мозгами Руднев с Белецким отправились добывать мандаты, которые бы подтвердили, что нынче оба они вовсе не буржуазные паразиты на теле революции, а самый что ни на есть трудовой элемент. И, как ни странно, до определенной степени это соответствовало действительности.