Книга Тигровый, черный, золотой, страница 77 – Елена Михалкова

— Да, немецкий романтизм всегда в цене, всегда прекрасно смотрится. Есть кое-что в том же духе, схожей школы. Пойдемте, я вам покажу…

За небольшой дверью, куда нырнул хозяин, оказалось помещение, сверху донизу забитое предметами. Тикали напольные часы, светились прозрачно-желтыми шляпками, как ядовитые поганки, настольные лампы. Из-за гигантского подсвечника на Макара неожиданно уставился гипсовый бюст Ленина. Илюшин аккуратно обошел вождя и устремился за своим проводником. Бронзовые скульптуры, декоративные вазы, малахитовые столики… Он был в пещере сокровищ.

Они остановились у дальней стены, увешанной картинами.

— Вот, пожалуйста. – Владелец указал наверх.

Макар узнал в верхнем ряду знакомые рамы. Да-да, финтифлюшка на загогулине, ослепительная роскошь.

— Вряд ли это сами назарейцы, – сказал владелец, задрав голову и потирая подбородок. – Хотя стилизация под итальянское искусство раннего Ренессанса, безусловно, отсылает именно к ним… Обратите внимание на багеты. Глубокий профиль. Ширина. Великолепное обрамление, и они никогда не потеряют в цене, только приобретут. Очень достойный подарок. И, разумеется, вечные сюжеты…

Илюшин как раз рассматривал сюжеты. На одной картине рыцарь в доспехах вздымал коня на фоне леса. На другой золотоволосая дама играла с барашком. Обе картины показались ему слащавыми.

— Великолепно, – с чувством сказал он. – Но боюсь спрашивать о цене.

— Более чем гуманная, – успокоил владелец.

И назвал гуманную цену.

Илюшин посмотрел на него.

— Давайте вынесем их наружу, – предложил тот. – Вы взглянете при свете дня. Свет оживляет живопись, а здесь все-таки темновато… Получается, что я предлагаю вам кота в мешке.

Илюшин предпочел бы кота в мешке и Рыцарю, и Даме. Но человек, которым он прикидывался, с энтузиазмом поддержал предложение.

При свете дня ожившая живопись привлекла его еще меньше. Но он походил вокруг, покрутил головой с видом знатока, и принялся торговаться.

Ему удалось сбить цену почти в полтора раза. Однако сумма все равно впечатляла.

Наконец он понял, что владелец больше не уступит.

Несомненно, Корабельникову, как и ему самому, было ясно, что торг идет не за сами живописные полотна, а за багеты. Он пел дифирамбы мастерству резчика. Указывал на великолепную сохранность дерева («…Учтите, это липа, багеты резались из мягкой древесины, а липа идеальна»), а также на тот важный факт, что в таких же рамах в Государственном музее имени Пушкина выставлены не кто-нибудь, а импрессионисты (Илюшин всегда считал это оформление совершенно неподходящим ни Писсаро, ни Сислею). Наконец, призвал обратить внимание на сохранившийся в целости оригинальный металлический шильдик – пластинку с указанием имени мастера, изготовившего багет.

В этот момент заскучавший Сергей ткнул в пыльный шильдик, и тот неожиданно сдвинулся под его пальцем, открыв дырку в багете размером с грецкий орех.

Владелец наградил Бабкина негодующим взглядом.

— Сохранность почти идеальная, – заискивающе обратился он к Макару. – Нужно понимать, это частая история для конца девятнадцатого века, все-таки прошло более ста лет…

Но Илюшин уже выяснил все, что он хотел, и распрощался, унося с собой китайского воробья.

— Твоя маниакальная привязанность к желтому цвету начинает меня тревожить, – сказал Сергей, увидев пиалу.