Книга Тигровый, черный, золотой, страница 104 – Елена Михалкова

Хотя потом все-таки пожалела беднягу.

Они ведь и сами все поголовно были влюблены в Мартынову. В ее посадку головы. В ту небрежную свободу, с которой она одевалась. В манеру говорить, в манеру смотреть, в манеру учить – словом, во всю Антонину Мартынову целиком. Сашка Всехватский, до пятого класса стригшийся под бобрик, после знакомства с художницей за два года отрастил «хвост» до лопаток. И, к изумлению всей группы, в один прекрасный день явился в школу с пучком на затылке, который был проткнут, естественно, кисточкой!

Смеялись над ним, конечно, от души. Но и завидовали тоже. Потому что Сашка выразил свою любовь прямо и понятно, в откровенном подражательстве.

А они – что они могли сделать для нее? Девчонки дарили Антонине цветы. Мальчишки притаскивали всякую занимательную рухлядь, большую часть которой Мартынова тут же и возвращала. Но кое-что окидывала задумчивым взглядом, и тогда сердце дарителя преисполнялось ликованием. Значит, Антонина готовилась определить судьбу вещи. Она точно и умело встраивала эти предметы в их учебу и быт.

Вот чемодан, например. Натуральный мамонт! Огромный, гулкий внутри, а снаружи расползающийся, ободранный. Антонина колдовала над ним по вечерам, а затем показала результат – и все ахнули. Безжалостно содрав с него старую кожу, она ошкурила, покрасила, покрыла лаком его большое неуклюжее тело, сверху обила мягкой тканью, прикрутила четыре крепкие ножки – и получилась банкетка. Сначала садились на нее с недоверием, но чемодан оказался такой прочный, что хоть отправляйся на нем в плавание – все выдержит. Внутрь стали складывать потерянные вещи. Окрестили его камерой хранения.

А сама Анаит притащила ей однажды старинный чугунный утюг. Увидела на помойке, ахнула: какими бесценными вещами люди разбрасываются! Утюг весил килограммов семь, не меньше. Анаит волокла его, отдуваясь. Но справилась! Очень уж красивая ручка у него была: деревянная, удобная, как будто вырезанная точно под ее ладонь.

Антонина походила вокруг утюга, щуря длинные глаза. Покивала чему-то. А потом целую неделю они всей группой возились с ним. Сначала отдраивали до блеска здоровенную миску необычной формы, принесенную Всехватским. Затем высверлили в ней фигурно отверстия. Антонина показала, как закрепить изнутри электрический патрон. Длинной гофрированной «шеей» соединила утюг и миску, которая была уже не миска, а оригинальный плафон, вкрутила лампочку – и под радостные крики присутствующих зажегся настольный светильник.

Уронить его было невозможно: тяжелое чугунное основание держалось как прибитое.

Вещь получилась странная, диковатая и при том удивительно органичная. Как будто всю свою жизнь утюг безнадежно мечтал о встрече с миской. И вдруг – сбылось! И светом озарило обоих, причем в буквальном смысле.

Вот что умела Мартынова.

На учеников она не повысила голос ни разу в жизни. Анаит, в тринадцать лет придя в студию, чувствовала себя неприкаянной и несчастной. У Мартыновой она ожила и расцвела. Антонина говорила с ними как со взрослыми. Она не ругала за курение и дуэль на кисточках. Она хулиганила! В частности, научила их вытирать грязные кисти о шторы – поступок, за который директор Дома творчества задушила бы ее шнуром-подхватом.

Карина Барышева задумала резать вены из-за несчастной любви. Готовилась всерьез. Все знали, и все понимали, что отговаривать ее бессмысленно: то же самое, что тушить словами пылающий факел. А Карина пылала и готовилась сгореть дотла.