Книга Колодец и бабочка, страница 41 – Елена Михалкова

Девочка убежала и вернулась с джинсовым сарафаном.

— Я начала вышивать цветы на подоле и нагруднике… – Татьяна протянула работу. – Но что-то меня смущает. А что – не пойму.

Наташа склонилась над вышивкой.

— Мельчите, – уверенно сказала она. – У вас тонкая работа, крошечные стежки. Такими только на шелковых платках вышивать. А джинса – грубый материал, изначально – ткань работяг, на ней ни вышивки, ни других украшательств не предусматривалось – лишь бы не рвалось. Вот техника с материалом и противоречат друг другу. Это, должно быть, японская вышивка? Какая-нибудь Юки Кусано?

— Она самая.

— Руки у вас, Татьяна, золотые, – искренне сказала Наташа. – Вот только на сарафане вся эта красота потеряется.

— А как же тогда?..

— Я бы на вашем месте…

Они принялись оживленно обсуждать вышивку. Наташа увлеклась, а когда взглянула на часы, поняла, что прошел уже час. «А ведь я вот так по-дружески со взрослым человеком не болтала – сколько? Много лет. Дома я мама при детях. На работе – преподаватель. С родителями – дочь-неудачница, и черта с два они меня выпустят из этого амплуа. А вот так, чтобы тихо сидеть, подбирать цвета, прикладывать моточки ниток к ткани…» Они успели как бы между делом поговорить и о детях, и о болячках; невесомо коснулись своих утрат – и поскорее, будто оттолкнувшись от дна и всплыв из темноты в царство кораллов и причудливых форм, стали обсуждать праздники. До Нового года было еще далеко, но они успели поделиться идеями подарков, удивительного рецепта селедки под шубой и как раз перешли к обсуждению нарядов.

— …Половина отдела в мешковатых платьях, знаете, таких, будто с сироты снятых, только это очень упитанный и крупный сирота, а половина – в стразах и рюшах…

— …С моей фигурой все эти платья-мешки смотрятся как чехол от прицепа…

Дверь распахнулась, и женщины резко замолчали. На пороге стоял мужчина в костюме, галстуке и черных носках. Большой палец правой ноги с нестриженым ногтем торчал из размахрившейся дыры. Левые пальцы вели себя несколько скромнее и лишь проглядывали сквозь прорехи, как перезревшие бледно-желтые горошины сквозь изъеденный стручок.

Наташин легкий плащик остался висеть на вешалке в прихожей. И ботинки ее притулились на коврике у входной двери. Этот человек не мог их не заметить. Он знал, что в квартире посторонний, и все же не потрудился ни поменять носки, ни надеть тапочки. Обостренным чутьем Наташа почуяла какой-то демарш.

Губы вошедшего брюзгливо скривились. В глазах читался вызов. Он как будто демонстративно явился в таком виде и желал ткнуть грязными рваными носками в нос любому, кто будет им недоволен.

— Ну здрасьте, – звучно сказал он. – Хозяина уже не встречаем?

— Привет, па! – сдержанно откликнулся Гриша.

— Папочка! – Девочка подбежала к отцу и с силой обняла. – А у нас в гостях художница!

— Заболтались и не слышали, как ты пришел, – виновато улыбнувшись, сказала Татьяна. – Мы уже заканчиваем. Я провожу Наталью Леонидовну и что-нибудь разогрею.

— Разогреть я и сам могу. Было бы что. – Он окинул взглядом Наташу с головы до ног. Не улыбнулся, не кивнул.

— Наталья Леонидовна обучает рисовать, – сказала Татьяна. – У них с Гришей был сегодня первый урок. Наталья Леонидовна, это Александр, мой муж…

Наташа могла бы поправить ее. Объяснить, что вовсе не рисовать она учит, а с помощью приемов изобразительного искусства развивать в себе творческую составляющую. Что уметь выразить на бумаге то, что тебя волнует, – утешительный процесс; что само движение кисти или карандаша по листу может приносить облегчение; что цветовые сочетания можно применять где угодно, хоть в подборе одежды, хоть в выращивании цветов на клумбе, и вообще все эти текстуры, краски, линии, орнаменты, материалы – чистая радость, услада для пальцев и глаз.