Книга Колодец и бабочка, страница 141 – Елена Михалкова

Люба засмеялась – искренне и от души:

— Наташа, ты же троечница! Кому и знать об этом, как не мне, – это ведь я за тебя писала в школе все сочинения. У тебя корявый слог, бедные метафоры. Ты согласование времен в придаточных предложениях так и не выучила! Прости, что я отказываюсь лицемерить, но ты – писательница? Это смешно…

Устав бороться с прядями во рту, Наташа выудила из кармана резинку, скрутила волосы в пучок и соорудила на затылке жиденькую гульку. У Любы ее прекрасная густая грива лишь слегка шевелилась, словно Любу ветер благоговейно целовал, а Наташе раздавал подзатыльники.

Люба права. Она-то всегда была отличницей. А Наташа – вечная троечница. И это касается не только уроков литературы в школе.

— Соглашайся, – примирительно попросила Люба. – Взвешенное решение принесет выгоду нам обеим.

Наташа помолчала. Злость ее схлынула, осталось только удивление. Что, если и не было никакой Любы? Что, если она ее придумала? Весь этот ходячий набор тривиальностей – все эти взвешенные решения, продукты творчества, жизненные наблюдения – откуда они? Но ведь была же, была девочка, сидевшая с ней за одной партой! Копна кудрей, переводная татуировка на запястье, плакат с молодым Юэном Макгрегором над кроватью… Курила, тайком от матери проколола пупок, ходила на сальсу, влюбилась в преподавателя и пыталась соблазнить его, надевая под платье алое кружевное белье, чтобы дерзко выбивались лямочки и кружева. Вдвоем это белье и выбирали, модель называлась «Императрица» и, естественно, ее дополнили эпитетом «шальная». Императрица не помогла, и Люба мстительно выкинула сначала трусы, а потом лифчик со своего девятого этажа. Наблюдая полет трусов, они хохотали как безумные.

Где та, прежняя Люба?

Что это за неумная самодовольная женщина перед ней?

— Ты мне часто повторяла про троечницу, – задумчиво сказала Наташа. – Это правда. Но это было двадцать лет назад. А сейчас мне тридцать шесть. Я тащу на своем горбу двоих детей, беспомощных родителей, быт и работу. Я очень многому научилась за прошедшие годы, Люба. Если я справляюсь с этим возом, возможно, я справлюсь и с книгой.

1

Как только они отъехали от дома Горбенко, Илюшин достал смартфон.

— Любовь Андреевна? Это Макар Илюшин.

Он включил громкую связь, и голос Яровой заполнил машину.

— Господи, опять, – сказала она тоном усталой брезгливости. – Нет, это невозможно! Даже у вашей надоедливости должны быть рамки. Вы ведете себя хуже журналистов. Я вешаю трубку.

— Это меня более чем устроит, – согласился Макар. – Снимет с меня тяжесть морального выбора. Как только вы положите трубку, я сразу же позвоню следователю, который ведет дело об убийстве Габричевского, и изложу ему всё, что узнал за эту неделю. Честно говоря, мне очень хочется поступить именно так. – Голос его приобрел нехорошую вкрадчивость, что у Илюшина всегда было верным признаком того, что он взбешен.

— Что за дешевый блеф, – рассмеялась Яровая.

— Кладите трубку, – предложил Макар.

Повисла тишина. В машине слышалось лишь ее дыхание, усиленное динамиком.

— Мы будем через полчаса, – сухо предупредил Илюшин, когда истекла минута, наполненная только этим звуком. – Я надеюсь, вы не успели его убить. Если успели – пеняйте на себя.

Макар нажал отбой. Сергей некоторое время обдумывал, почему Яровая должна была убить своего мужа, пока не сообразил, что речь шла о коте.