Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 215 – Елена Михалкова

Чума засопел, шевеля ноздрями, словно его нос собирался взлететь со своего места. Это было жутко и завораживающе. Саня ощутил себя повисшим в сером спертом воздухе подвала. Дурак, какой же он дурак! Почему позволил себе отключиться? Почему перестал контролировать и себя, и Чуму? Если сейчас идиот обозлится, все покатится к чертям.

Ноздри успокоились.

— Букашечка-какашечка! – сообщил Чума и захохотал. – Обосратушки-перепрятушки!

Саня тоже улыбнулся, хотя ноги у него подгибались. Он понимал, что с ним творится что-то не то. Но изменить ничего не мог. Когда Чума впихнул его в камеру, он прижался спиной к двери и сполз на пол. Макар и Генка бросились к нему и не сразу поверили, что все в порядке.

— Я сегодня дебил какой-то, – пробормотал Саня. – Хуже Чумы.

— Ты Кабана видел?

— Нет. Свалил Кабан. Пока не забыл, – спохватился он. – Надо захватить телогрейки, когда будем наверху. Иначе замерзнем нафиг. Там вроде бы снег собирается.

Все трое переглянулись. Упоминание о телогрейках отчего-то сделало потенциальный побег пугающе близким и реальным. Саня вдруг по-настоящему осознал, что уже этим вечером они могут оказаться на свободе. По лицам друзей он видел, что они чувствуют то же самое.

— Елы-палы, неужели дядьку увижу… – проговорил Генка.

— Цыц! – неожиданно резко сказал Макар. – Сглазишь, болван!

— Морду ему набью…

— За то, что он с тобой сделал, убить мало, – тихо сказал Симонцев.

— Не, убивать – это не по-христиански… Да и посадят. Ну нафиг.

— Телогрейки, – сказал Илюшин, нервно нарезая круги по камере. – Телогрейки-телогреечки… А обувь?

Почему-то про обувь они не подумали.

— Калоши придется, – сказал Симонцев.

— Паршиво. В них не разбежишься.

— В коридоре кеды валяются, можно зашнуровать потуже…

— Генке подойдут, у него лапа здоровая…

— Я чего, я вообще босиком могу!

Они говорили негромко, будто их могли подслушать из-за двери.

В их жизни, где ни у кого не было другой одежды, кроме двух драных футболок, трико и самосшитых трусов из грошовой ткани, телогрейки представлялись чем-то вроде скафандров. Предстоял выход в открытый космос.

Отсчет пошел.

Симонцев взглянул на товарищей. С Макара слетело его вечное шутовство. Он то и дело принимался нервно посвистывать, но спохватывался и замолкал. Генка теребил зуб, подвешенный на шнурке.

Саня глубоко вдохнул.

— Сколько времени до ужина?

— Час пятнадцать, – отозвался Макар.

Саня и сам это знал, но должен был сверить внутренние часы.

— Это если Чума не собьет режим. Завтрак-то задержали.

— А обед был вовремя.

— Все равно. Давайте уже с луковицей начнем…

Они распотрошили тайник. Саня зачем-то взвесил в ладони кирпич и опустил на застеленную кровать. Они уселись кружком на ковре. Подсохшую тыкву положили рядом, и Генка протянул луковицу.

— Кто первый?

Саня взял луковицу и обвел их взглядом.

— Ну что, начали?

Макар кивнул и даже ухмыльнулся:

— Давай, потроши Бориса.

Симонцев ловко ободрал луковицу от шелухи. Генка с хрустом откусил пол-луковицы и выплюнул в ладонь. Оставшуюся половину они с Макаром разделили по-братски.

Каждый принялся тщательно жевать, откусывая по небольшому кусочку. Илюшин морщился и кривился, у Сани текли слезы. Только Генка жевал спокойно, словно это было яблоко.

Жеваную кашицу они сплевывали в тканый мешочек. Когда-то это была наволочка. По камере распространился острый запах.