Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 103 – Елена Михалкова

— Параноидальная осторожность.

— Мифический отец не мог не понимать, что мальчика будут искать. Так что осторожность вполне оправданная.

— Архивы, – неожиданно сказал Макар.

Бабкин недоумевающе взглянул на него.

— Егор Иваныч, я хочу проверить все дела в нашем регионе по детям, попадавшим в поле зрения полиции в качестве жертв насилия. Начиная с двухтысячного года. Вы поможете нам получить доступ в архив?

Бабкин ахнул про себя.

— Да ты с ума сошел? – В голосе следователя прозвучало даже подобие уважения к помешательству частного детектива. – Ты представляешь объем работы? Да и зачем тебе это?

— Наш источник тщательно просеивал информацию, но он мог что-то пропустить. Я хочу продублировать его исследование.

Макар не назвал ни фамилию Короленко, ни год, когда тот приступил к работе.

— А почему именно с двухтысячного? Почему не с девяносто пятого, например?

— Если я прав, в девяносто пятом Скрипач был еще слишком молод.

Озадаченно помолчав, Давыдов пробормотал наконец:

— Ну-ну. Даже не буду интересоваться, как ты пришел к этому выводу. В архивы вас никто не пустит. У вас нет допуска.

— У вас есть, – вкрадчиво сказал Илюшин.

Снилось, что он мышонок. Серый хвостик, облезлые бока, и грызет цементную стену, а она под его острыми зубками крошится, как твердый сухарь. По длинному лазу, по извилистому ходу он ползет, застревает, снова ползет, проталкивается, словно вот-вот родится где-то в новом небывалом месте – и вываливается в очередной камере. Внутри другие мыши, смотрят на него. Одна точит что-то длинными резцами и не прекращает своего занятия, даже когда он кидается к другой стене. Снова грызть, снова ввинчиваться в бетонный лаз – а там, за удушливой теснотой, не свобода, а новая камера. А за ней и еще одна, и еще, и везде по три мыши: смотрят на него, но в их черных глазках он ничего не может прочесть. Стена за стеной, лаз за лазом, и вот ему уже кажется, что они нанизаны, точно бусы, на прогрызенную им нить, и он лишь пробивает новые ходы по кругу, и это будет длиться бесконечно…

Как вдруг из очередной дыры он вываливается прямо в свою комнату. Сидит на ковре, ошеломленный, притихший, и прижимает уши.

Вот его шведская стенка. Вот витрина с машинками. Вот кровать с голубым покрывалом. Он принюхивается – не обман ли? Но пахнет родным, теплым, всегдашним, и проплешинки на ковре – его собственные, он их выбрил папиной бритвой, когда готовил трассу для гонок, мама очень смеялась.

Дверь распахивается – и входят родители. Мама в платье. Папа в домашней рубашке. Он цепенеет, и горло сковывает ужас: а вдруг морок? Вдруг родители растают, как дым, и на их месте вырастут знакомые жуткие фигуры…

— Господи, Андрюша, это что? – говорит мама, но в голосе ее вместо счастья узнавания сгущается омерзение. – Ты посмотри! Откуда в нашем доме крыса?

Она визжит, она бьет по ковру, его подбрасывает вверх, и вот он летит, а папа пытается попасть по нему тапочкой, и оба они кричат, перекрикивая его умоляющий шепот:

— Крыса! Крыса! Пошла вон, грязная крыса!

— Мерзкий крысеныш!

— УБИРАЙСЯ В СВОЙ ПОДВАЛ!

Он несется прочь, одуревший от ужаса и горя, и стена принимает его как родного, сжимает, шепчет ему на ухо загадочки, подбрасывает цементные крошки, и в ее норах, как в сотах, ворочаются еще десятки мышат.