Книга Сосед сверху, страница 6 – Елена Валерьева

Пёс её оказался ровно таким же, как ночью, — маленький, шумный и с нездоровой уверенностью, что может завалить любого. Самой Лиде это, кажется, не мешало. Она вообще производила впечатление женщины, рядом с которой любая катастрофа сначала получает язвительный комментарий, а потом помощь. Когда шпиц рванул ко мне, я успел подумать только, что сейчас либо укусят, либо упадёт она. Успел поймать её за локоть раньше, чем она встретилась лицом с асфальтом. Рука у неё была тёплая. Тонкая, но не слабая. И на секунду, совсем короткую, Лида посмотрела на меня без слов — раздражённо, удивлённо и чуть растерянно.

Соня рядом впервые за утро засмеялась. Из-за собаки, конечно. Но я всё равно запомнил этот звук. Лида тоже его услышала и сразу изменилась: голос стал мягче, лицо живее, колючесть отступила на полшага. Так бывает с людьми, которые на детей реагируют не умом, а сердцем, даже если сами этого не признают. Когда она сказала, что Кнопка ругается “только когда дышит”, Соня улыбнулась уже нормально, с ямочкой у щеки, которую я в последнее время видел всё реже. И именно в этот момент я впервые подумал, что соседка снизу может оказаться не просто неудобным элементом быта.

Я не любил это чувство. Любой человек рядом — это риск, а любая привязанность — слабое место, которое потом обязательно найдут и ударят. Я слишком хорошо знал, как это работает, и не собирался тащить в свою жизнь ещё кого-то, тем более женщину, которая уже явно умеет спасать всех подряд без моего участия. Но когда мы уходили через двор и Соня ещё раз оглянулась на Лиду, я поймал себя на том, что сам тоже посмотрел. Она стояла посреди двора, спорила с собакой, отвечала что-то соседке и выглядела так, будто держится из чистого упрямства. Я очень не любил женщин, которых хотелось рассматривать внимательнее. Обычно от этого всегда были проблемы.

Во второй половине дня я пыталась работать. Честно. Я открыла файл, перечитала сцену, где герой должен был признаться героине в любви под дождём, написала полстрочки, удалила их, потом ещё полстрочки и снова удалила. Переводить чужую страсть, когда в твоей собственной жизни максимум романтики — это шпиц, который рычит на пылесос, вообще отдельный вид издевательства. Сверху опять что-то двигали, потом наступила тишина, и я почему-то всё время ловила себя на том, что прислушиваюсь.

К трём часам Кнопка подошла ко мне с игрушечной косточкой и видом человека, который считает меня безответственной матерью. Я сдалась и пошла варить кофе. Платон сидел на подоконнике и следил за двором, как начальник охраны. Чёрный котёнок, которого я ещё не придумала как назвать, уже ел с таким жадным хлюпаньем, будто собирался до пенсии компенсировать вчерашнюю голодовку. Я смотрела на него и думала, что в моей жизни, кажется, всё стабильно только в одном: я продолжаю тащить в дом чужие проблемы с улицы.

Звонок в дверь прозвучал так неожиданно, что я чуть не выронила кружку. Никто нормальный ко мне без предупреждения не ходил. Бывший муж давно исчез из моего расписания после развода, курьеры обычно звонили заранее, соседи стучали. Кнопка сорвалась с места с воплем, Платон даже не повернул головы — он был выше этого. Я открыла дверь в состоянии лёгкой боевой готовности и замерла.