Книга Сосед сверху, страница 40 – Елена Валерьева

Лида долго не отвечала. Потом поставила кружку, встала, обошла стол и остановилась рядом. Я поднял голову. И увидел у неё на лице не слёзы, не пафос, а усталую, тёплую, почти неверящую нежность.

— Господи, Арсен, — сказала она тихо. — Ты всё-таки научился просить как человек, а не как бронежилет.

Я выдохнул. Наверное, впервые нормально за весь этот день. Она положила ладонь мне на щёку, а потом очень спокойно добавила:

— Я тебя уже давно пустила. Ты просто всё это время стоял на пороге и драматично страдал.

Я рассмеялся. Она тоже. И в этом смехе было столько облегчения, что мне захотелось запомнить его лучше любого признания. Потом я притянул Лиду к себе. Она села ко мне на колени осторожно, чтобы не задеть плечо, и поцеловала первой. И вот тогда я окончательно понял: уйти после этого уже невозможно. Да и не хочется.

Первый по-настоящему домашний вечер случился без всяких торжественных договоров, клятв и символических ключей. Просто однажды Арсен остался у меня после ужина, потом после мультика для Сони, потом после чая, потом после того как мы вдвоём уложили ребёнка, и оказалось, что уходить уже как-то нелепо. Старый дом не требовал официальных решений. Он просто в какой-то момент делал человека частью своих звуков: шагов на лестнице, кружки на столе, мужской куртки на спинке стула.

Соня заснула между нами на диване во время фильма, который никто не смотрел. Кнопка спала у её ног, Платон — на подлокотнике, как чёрный ленивый сфинкс. Я сидела, поджав ноги, и смотрела на Арсена в полутёмной комнате. Он держал ладонь на спине Сони чисто автоматически, во сне ребёнка всегда угадывая малейшее беспокойство. И в этой руке было столько бережности, что у меня всё время что-то больно и нежно сжималось внутри.

— Не смотри так, — тихо сказал он, не открывая глаз.

— Как?

— Будто я сейчас растаю от собственного счастья.

— Сам виноват, — пробормотала я. — Нельзя так лежать с ребёнком и собакой. Это запрещённый приём.

Он усмехнулся. Глаза всё-таки открыл, повернул голову ко мне. Свет от телевизора делал его лицо мягче, чем обычно. Или это я уже научилась видеть не только жёсткость.

— Ты сама не лучше, — сказал Арсен. — Сидишь тут, как будто всегда тут была.

Я отвела взгляд, потому что это было слишком. Слишком правильно, слишком тепло, слишком похоже на то, чего я себе не разрешала даже в фантазиях. После Глеба мне казалось, что дом с мужчиной рядом — это всегда компромисс с собой. Всегда маленькая ежедневная потеря территории. А теперь я сидела в собственной гостиной и впервые чувствовала ровно обратное: рядом с этим мужчиной у меня пространства стало больше, а не меньше.

Позже, когда мы перенесли Соню в кровать и вернулись на кухню, Арсен заваривал чай, а я просто смотрела, как он двигается по моей квартире, и понимала: я к этому уже привыкла. К нему. К тому, что он знает, где стоят кружки. К тому, что Кнопка ворчит на него только первые пять минут, а потом идёт спать рядом. К тому, что Платон, предатель, уже позволяет ему себя чесать за ухом. К тому, что если в моей жизни случится что-то хорошее или страшное, первым человеком, которому я хочу об этом сказать, будет он.

— О чём думаешь? — спросил Арсен, ставя передо мной чай.

Я усмехнулась.

— О том, что Платон продался тебе слишком быстро.