Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 55 – Лира Велена

Вопрос, естественно, риторический. Я чувствовала, как тлеют последние остатки иллюзий. Но внутри, вместо страха, закипало дикое бешенство и любопытство, которое он во мне разбудил.

— Поняла, — отчеканила я. — Угол, ресурсы, правила, терпение. Теперь, раз уж я здесь и всё по твоим правилам, может, перейдём к обещанному препарированию? Или тебе важнее продолжать демонстрацию превосходства?

На суровом лице мелькнуло подобие одобрения — признание того, что наши перепалки его заводит.

— Импульсивность, напористость, целеустремлённость — хорошие качества. Но только когда они под контролем, — произнёс он неторопливо, наконец повернувшись ко мне полностью. — Василина, ты думала, стратегия — это красивые схемы в рамочках?

— Я думала, стратегия — это действие, а не разговор о нём, — выпалила я, и это была граница, за которую сознательно переступала, и пульс забился в висках, потому что его приближение я чувствовала кожей.

Склонив голову и сузив разрез глаз, Аким изучал меня с новым, жгучим интересом, скользнув вниз по силуэту, обтянутому строгим платьем.

— Действие без понимания — это суицид, — отбил он ледяным тоном, но проскользнувшая нота выдала напряжение. — «Дельфин». Твой план, милая, — план слепого котёнка. Анонимные письма, шантаж жены… Скажи мне прямо: ты хочешь его уничтожить или просто пощекотать ему нервы?

— Я искала слабые места и планировала ими воспользоваться, — ответила я открыто, уже не пытаясь защищать свой план, а констатируя факт, следуя за ним взглядом, когда он двинулся к столу, отмечая плавную, мощную грацию его движений.

— С такими людьми, как Альберт Дельвин, это не работает. Его жена — это ширма и развлечение, не более. Он сам подставляет ей любовников. А депутат…

Аким стремительно подошёл к столу, одним резким движением щёлкнув по планшету. На гигантском экране за его спиной вспыхнула и ожила сложнейшая, похожая на паутину схема.

— Этот «принципиальный» депутат уже три года получает от «Дельфина» откаты через благотворительный фонд своей дочери. Ты хочешь разворошить улей? Так потом он сожрёт всех причастных и тебя в том числе.

Я смотрела на схему, и вся моя уверенность рассыпалась в пыль. Однако вместо прежней растерянности накатила другая ярость — на саму себя, за слепоту. И предательская мысль: каково это — быть под защитой человека, который видит все твои ошибки и всё равно продолжает быть рядом?

— Прекрасная иллюстрация к твоему тезису о невежестве, — с горькой прямотой произнесла я. — Раз ты всё знал, почему не сказал этого раньше?

— Чтобы ты почувствовала вкус своего невежества, — повторил он. Злорадство отсутствовало, разве что очередная порция сожаления, и это злило, раздражало неимоверно. — Чтобы на своей шкуре поняла разницу между копанием в песочнице и знанием, где зарыт клад. Садись.

Он швырнул приказ, отточенный и безжалостный, вернувший нас в жёсткие рамки «учитель — ученик». Он махнул рукой в сторону кресла, и мне пришлось медленно в него опуститься, отчётливо ощутив, как границы, которые я пыталась раздвинуть, снова сомкнулись вокруг с железной силой.

Аким сел напротив, откинулся, сложив на груди руки — жест абсолютной, безраздельной власти. Но теперь, глядя на него, я видела не только хозяина положения. Я видела мужчину, чьё прикосновение обжигало, чьи решения ломали судьбы.