Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 2 – Лира Велена

«Ты сейчас сказал правду? Всю?»

В этот миг вся моя хлипкая конструкция — карточный домик из контроля и цинизма — рухнула с оглушительным треском. Сквозь руины хлынуло похороненное заживо: призрак её сломленного взгляда, привкус её губ, на которые у меня больше не было права, оглушительный рёв собственного предательства.

Я сказал правду. Всю, какую только мог выговорить. Ту, что не впишется ни в один бизнес-план, ни в какую стратегию. Ту, что свелась к жалкому, человеческому: «Я устал врать».

И это моя единственная, крошечная победа в долгой войне с самим собой. Безоговорочная капитуляция. Внезапная вибрация мобильного разорвала тишину. На ослепительном экране — «Адель». Я не стал поднимать, не видел смысла.

Мы всё уже обсудили. Наши переговоры были ещё более бесстрастными, чем сегодня с Василиной.

Адель — великолепный стратег. Она поняла всё с полуслова, просчитала выгоды и потери, кивнула.

Наш брак давно превратился в успешный совместный актив. Его ликвидация была лишь вопросом времени и удобного момента. Никаких слёз, никаких претензий.

Только лёгкая, едва уловимая усмешка в уголках её губ, когда я сказал, на ком женюсь. «Интересный реванш, Аким, — подвела она итог. — Надеюсь, она разобьёт тебе сердце так же профессионально, как ты когда-то разбил её. А потом моё. Это было бы… поэтично. И справедливо». Возможно, она права.

Я отвёл взгляд от окна, и он наткнулся на серебряную ручку, одиноко лежащую на столе.

Подарок от Багира. «Пиши свою судьбу сам», — сказал он, вручая её.

Горькая, чёрная ирония.

Я не писал свою судьбу. Я лишь ставил подписи под приговорами. Сначала — под её. Теперь — под своим. Год. Она думает, это срок нашей сделки. Для меня это срок приговора.

Год, чтобы сделать её неуязвимой.

Год, чтобы передать ей всё, что знаю, вложить в неё всю свою мощь, превратить в настоящую королеву, способную править одна.

И год, чтобы каждый день видеть в её глазах ненависть, смешанную с вынужденной благодарностью. Год самоистязания.

А что потом? Василина говорила, что это её жизнь. Она ошибается. С того самого разговора с Багиром это перестало быть просто её жизнью. Это стала наша общая судьба.

Переплетённая колючей проволокой долга, вины и той самой запретной, растоптанной мной же возможности, о которой теперь можно было лишь на мгновение помыслить в тишине опустевшего кабинета.

Я подошёл к бару, налил в тяжёлый бокал виски, не разбавляя. Золотистая жидкость обожгла горло раскалённым огнём, но внутренний мороз, сидевший в костях, не отступил ни на йоту. Василина спросила, есть ли у меня сердце. Оно есть. Оно замуровано в самой глубокой и надёжной клетке, какую я только смог для него выстроить. Потому что если ему удастся вырваться на свободу — оно смешает с землёй все мои расчёты, спалит дотла все мосты и, чего доброго, добьёт нас обоих окончательно. «Пусть свадьба будет грандиозной», — завещал Багир. Так оно и будет. Самой грандиозной, самой ослепительной, самой циничной иллюзией из всех, что можно купить за деньги. Наш первый и главный спектакль для стаи голодных псов, вынюхивающих слабину. И мой личный ад, зашитый в белоснежные кружева и дежурные улыбки для прессы и окружающих. Допив виски до дна, я приказываю себе дышать ровно. Собрать по осколкам ту хладнокровную маску, что сегодня дала опасную трещину. Уже завтра начнётся подготовка. Начнётся настоящая война. А на войне нет места ни сантиментам, ни раскаянию, ни жалости к себе. Но когда я гашу свет в кабинете и выхожу в пустой, поглощённый мраком коридор, последней мыслью, прежде чем вновь облечься в непробиваемую шкуру Акима Сатарова, становится вовсе не мысль о сделках, врагах или предстоящей шумихе. Это простая, почти физически невыносимая мысль. Я снова увидел её настоящую. И одного лишь вопроса в её голосе оказалось достаточно, чтобы вся моя броня обратилась в пыль.