Книга Я вам что, Пушкин? Том 1, страница 134 – Ричард Рубин

Like the wind, you came here running

Take the consequence of living.

There’s no space, there’s no tomorrow

There’s no sent communication

Странно. Трек вроде живенький, и гитару подвезли, и синты на фон, а такая тоска одолевает. Даже захотелось выйти куда-то во двор пятиэтажки и курить, глубокомысленно глядя в серое небо, как последний думер, блин. Хотя на меня многие штуки из той эпохи подобным образом действуют — тому, кто все детство в Вайс-Сити провел, такие песни как родные.

Check it in, check it out,

And the sun will never shine.

They’re alive anyway,

In the subways of your mind.

Когда с процедурой закончим, надо будет спросить у этого Айзека на минималках, что он тут ставит. Штука зачетная, в плейлист залетит однозначно. Правда, качество не ахти, как будто не очень хорошо рипнутую мп3шку слушаешь. Ну да ладно, по крайней мере, это лучше, чем унитазный скрип и скрежет томографа. Он как раз настойчиво пытался пробиться в уши.

(а ничего, вполне можно и полежать. как в камере сенсорной депривации. ну знаешь, такие баки с соленой водой)

Песня оказалась коротенькой, всего-то три минуты, не больше, и я уже начал прикидывать, что там дальше будет. Кьюр или какие-нибудь Джой Дивижн, однако безымянный трек запустился по второму разу. Понятно. Кажется, Хагельман сэкономил на фонотеке.

(здесь могла быть антисемитская шутка, но даже я не настолько отбитый, хихи)

Правильное решение, мозг, правильное решение. Пока что полет нормальный, подумал я… и тут же сглазил. Немилосердно засвербило где-то в районе левой лопатки. Ненавижу такие моменты. Собрав весь имеющийся запас терпения в кулак, я попытался стоически вытерпеть этот гребаный зуд, но хватило меня ненадолго, секунд на пятнадцать. Господи Исусе, ну почему именно щас?

(погоди-ка, отвлекись от своего горя чуток и послушай)

Сначала я не понял, к чему это. А потом услышал. В музыке что-то изменилось. Не настолько, чтоб броситься в уши, но достаточно, чтоб я заметил. Ритм стал медленнее, а в партии гитары добавилось характерного хруста. Словно звукарь взвинтил ей уровень настолько, что он клиповать начал. Странно, конечно, но, может, это от томографа помехи? Щас как раз самый разгар обследования, а я весь, черт побери, чешусь. И если сейчас же что-нибудь с этим не сделаю, то поеду крышкой нахрен. Хагельман, конечно, двигаться не велел, но если очень хочется, то можно.

Я попробовал слегка шевельнуться и осознал, что не могу этого сделать. Вообще никак. Даже голову передвинуть не выходит. Тут же ледяной волной накатила жуть, но целиком сознание уже не поглотила. Не новые ощущения — примерно так же было…

(где?)

…в кошмарной клубной комнате с Юри и остальными. Точно, именно там. Я почувствовал, как по лбу ползет капелька холодного пота. Казалось, что стенки аппарата начали сжиматься, как бы сдавливая. Никогда клаустрофобом не был, лифтов и прочих замкнутых пространств не шугался. Но, кажется, для всего есть первый раз. И как раз подошло время для моего.

— Доктор, эй, — попробовал позвать я.

И опять ничего. Ни звука не вышло из груди, а если и вышел, то его заглушил либо шум аппарата, либо то, что играло в наушниках. Трек меж тем пошел на третий круг. Теперь уже все маски были сброшены, и из-под них проглянуло отвратительное, оскаленное мурло с опарышами, снующими туда-сюда под кожей. Песня звучала так, будто ее оцифровали с тысячу раз пережеванной, порванной, а потом снова склеенной кассетной пленки. Звуки плыли, заикались, накладывались друг на друга. Гитарная партия местами превратилась в утробное жужжание.