Книга Первый инженер императора IV, страница 49 – Александр Вольт

Я вздохнул. Накатившая было мысль облегчения — испарилась.

Видимо, все-таки придется.

* * *

Имение Императора Долгорукова

Алексей Петрович Долгоруков, царь Великого Новгорода и, с недавних пор, по совместительству половина будущего Императора (вторая половина в данный момент, скорее всего, храпела у себя в Старой Руссе, и это была, пожалуй, лучшая из его половин), в ту ночь не спал.

И дело было не в государственных думах, не в бессоннице, мучающей сильных мира сего, и даже не в несварении желудка после вчерашнего ужина с подозрительно оптимистичным гусем. Нет. Причина была куда более… яркой.

Когда небо на востоке, там, где по всем географическим и здравым понятиям располагалось поместье его беспокойного десницы, полыхнуло так, словно кто-то решил зажечь сразу все звезды одновременно, а потом еще и подсветить их прожектором, Алексей Петрович даже не удивился. Он лишь тяжело вздохнул, отложил в сторону недочитанный трактат «О пользе умеренного налогообложения для предотвращения чрезмерного энтузиазма у подданных» и подошел к окну.

О, небесные светила и прочие космические объекты, да нужно было быть не просто слепым, а еще и глухим, немым и, желательно, пребывать в состоянии глубокой комы, чтобы не догадаться, ОТКУДА шел этот свет.

Интуиция, этот тонкий инструмент, которым так славились политики и женщины, здесь была совершенно ни при чем. Здесь работала простая, как хозяйственное мыло, логика: если где-то происходит что-то большое, непонятное и, скорее всего, очень дорогое, то с вероятностью в девяносто девять целых и девять десятых процента к этому приложил руку барон Александр Кулибин.

И, тем не менее, Алексей Петрович если и испугался, то виду не подал. Это было ниже его царского достоинства. Он спокойно наблюдал за сиянием ровно столько, сколько оно длилось. А вернее, пока оно не угасло, оставив после себя лишь легкое фиолетовое послевкусие на сетчатке глаза.

Убедившись, что его дворец все еще стоит на месте и не собирается в ближайшее время превращаться в кучку дымящихся руин, царь неспешно прогулялся по внутреннему двору, подышал прохладным ночным воздухом и отправился спать.

В конце концов, утро вечера мудренее, а проблемы, созданные его десницей, имели свойство разрешаться самостоятельно. Ну, или, по крайней мере, принимать более понятную форму к завтраку.

Утро началось с голубей.

Первый прилетел, когда Алексей Петрович как раз наслаждался чашечкой горячего сбитня. Голубь, надо сказать, был наглым, как все почтовые голуби, и приземлился прямо на подоконник, смерив царя презрительным взглядом. В привязанной к его лапке гильзе обнаружилась крошечная записка. Она была очень короткой. Всего из одного слова.

«Видел?».

Подписи не было, но Алексей Петрович и без нее прекрасно знал отправителя. Стиль Олега Святославовича Романовича был так же прямолинеен и лишен изысков, как удар боевым топором. Царь скомкал бумажку.

«Да, — подумал он, делая глоток сбитня. — Конечно, я видел, дорогой мой Олег Святославович. Трудно было не заметить, как со стороны Хмарского все законы мироздания пошли наперекосяк и там воцарился день среди темной ночи».

Не успел он допить свой сбитень, как в окно с шумом влетел еще один голубь. Этот был еще наглее и, кажется, даже подмигнул царю, прежде чем протянуть лапку с новой запиской. В этом письме было немного больше слов.