Книга Архитектор Душ IV, страница 31 – Сергей Карелин, Александр Вольт

— Ломайте, — скомандовал Соколов, который, очевидно, взял на себя руководство операцией.

Один из бойцов шагнул вперед, держа в руках огромный болторез. Инструмент в его руках выглядел как клещи хищного насекомого. Он вставил губки болтореза в дужку замка. Раздался глухой скрип, затем громкий, режущий ухо лязг, когда закаленная сталь поддалась. Боец отбросил перекушенный замок в сторону. Цепь с дребезжанием упала на каменные плиты.

Дверь открыли. Из проема пахнуло сыростью, затхлостью, запахом мокрой земли и чего-то еще кислого, словно прокисшее вино или перебродившая квашенная капуста.

Начался спуск. Впереди, пригнувшись, шли двое бойцов штурмовой группы. Лучи подствольных фонарей их винтовок резали густой, почти осязаемый мрак. Мы — я, Нандор и Шая — двигались следом, за нами Соколов.

Узкая каменная лестница вела вниз. Стены были влажными на ощупь, со свода свисала паутина. Впереди виднелся длинный, узкий коридор, освещенный единственной тусклой лампочкой под потолком, защищенной ржавой проволочной сеткой. Вдоль одной стены тянулись стеллажи, заставленные бутылками в толстом слое пыли. Сказать особо-то и нечего — обычный винный погреб зажиточного провинциального аристократа.

Но меня интересовало не вино, а то, что находилось в конце этого коридора. То, что я уже успел приметить в лучах мелькавших фонарей.

— Дверь, — подал голос один из бойцов, его голос прозвучал глухо из-под шлема.

В конце прохода виднелась массивная, окованная железом дверь. Не такая, какие ставят в винных погребах. Такие ставят в тюрьмах.

— Вскрываем.

Бойцы не стали возиться с замком. Другой спецназовец вынес вперед небольшой таран, похожий на кувалду, и с коротким размахом ударил в область замка. Дерево затрещало. Второй удар — и дверь с оглушительным грохотом распахнулась внутрь.

Штурмовики ворвались в открывшийся проем. Мы шагнули следом.

Лучи фонарей вспороли тьму как нож черную бархатную простыню. Они метнулись по голым каменным стенам, по земляному полу, и замерли, скрестившись на противоположной стене.

— Тело! — выдохнул кто-то.

— Человек! — раздались голоса.

Он висел на стене, растянутый, словно на дыбе. Его запястья и лодыжки были закованы в широкие железные обручи, вмонтированные прямо в каменную кладку. Голова безвольно свисала на грудь, длинные, спутанные, сальные волосы скрывали лицо. На нем были лишь лохмотья того, что когда-то было дорогой одеждой.

Я смотрел на него, и с каждой секундой по моей коже бежали не просто мурашки., а целый табун. Ощущение было такое, будто кожа попросту покрывается инеем. Этот холод исходил не от сырости подвала. Он исходил от фигуры на стене. Холод безысходности и долгого, мучительного страдания.

Но чем я сильнее вглядывался в фигуру, в бороду, которая топорщилась сильнее на подбородке, старый замызганный твидовый пиджак, тем сильнее мне становилось не по себе.

Двое бойцов и Соколов подошли к пленнику. Один из них осторожно откинул прядь грязных волос с его лица, в. Второй направил луч фонаря, освещая его.

— Какого хера… — выдохнул Соколов, сделав шаг назад.

Я подошел ближе. И то, что я увидел, заставило замереть даже меня, человека, который, казалось, видел уже все.

Лицо, заросшее густой, нечесаной бородой. Искаженные страданием, но все еще узнаваемые черты. Ссадина на переносице. И глаза… глаза, которые медленно, с нечеловеческим усилием приоткрылись и попытались сфокусироваться на свете. В них не было ничего, кроме пустоты и боли.