Книга Архитектор Душ III, страница 50 – Сергей Карелин, Александр Вольт

Они вышли из вагона на продуваемый всеми ветрами перрон. Утро было промозглым и сырым. С моря тянул резкий, соленый ветер, который пах рыбой, мазутом и холодной, грязной водой. Он трепал волосы, забирался под воротник пальто, заставляя ежиться. Вокзал Феодосии был именно таким, каким они его себе и представляли — унылым, серым не примечательным. Одним словом — периферия.

Высокие, закопченные своды, покрытые паутиной, тусклые лампы, бросающие на грязный бетонный пол желтые пятна света. Запах угля, карболки и чего-то кислого, словно квашеной капустой.

У касс толпилась небольшая очередь из хмурых, невыспавшихся людей. Объявления, хрипя, доносились из старых репродукторов, установленных под потолком, и их голос был похож на какофонию нечленораздельных звуков.

Нандор остановился у выхода, достал из серебряного портсигара тонкую сигарету и прикурил. Дым смешался с влажным морским воздухом, на мгновение перебив запах гнили и запустения. Он сделал глубокую затяжку, прищурившись и осматриваясь по сторонам.

— Н-да, — выдохнул он вместе с дымом. — Ну и захолустье.

В его голосе не было ни презрения, ни высокомерия. Только констатация факта. Сухая, безэмоциональная, как строчка в протоколе.

Шая подошла и встала рядом. Она не ежилась от ветра, ее лицо оставалось спокойным, но в ее глазах, устремленных на обшарпанные фасады привокзальных домов, плескалась застарелая, глубоко спрятанная боль.

— Угу, — подтвердила она. — Не то, что наши старые леса и города, да?

В ее словах не было упрека, лишь горькая ирония. Воспоминание о том, чего больше нет. О мире, где деревья были выше имперских башен, а воздух пах не мазутом, а смолой и вереском. О мире, который они потеряли.

— А, — он отмахнулся, словно отгоняя назойливую муху. — Не напоминай.

Нандор отщелкнул окурок. Тот, описав в воздухе огненную дугу, упал точно в урну.

— Идем, — его голос снова стал твердым. — У нас много дел.

* * *

Пробуждение было… отвратительным.

Оно накатило вязко, как болотная жижа, затягивая обратно в мутную, липкую полудрему. Голова. Она не болела, нет. Она гудела. Тупой, низкочастотный, монотонный гул, словно внутри черепа кто-то оставил работать на ночь старый трансформатор. Каждый удар сердца отдавался в висках тяжелой, свинцовой пульсацией.

Я вспомнил свое первое пробуждение в этом мире. Да. Это было что-то похожее и подобное тому дню.

Я попытался открыть глаза. Ошибка. Даже тот скудный свет, что пробивался сквозь плотные шторы, ударил по сетчатке как разряд тока. Слишком ярко. Слишком резко. Все вокруг, казалось, вибрировало, расплывалось и теряло контуры.

Во рту стоял привкус старых монет, а к горлу подкатывала легкая, но настойчивая волна тошноты. Внутреннее опустошение. Вот самое точное слово. Словно из меня выкачали не только силы, но и саму суть, оставив лишь пустую оболочку, которая с трудом держала форму.

Я лежал, глядя в потолок, и ловил себя на странном, почти абсурдном дежавю. Это состояние было мне до боли знакомо. Это было похмелье.

Не то легкое, утреннее недомогание после пары бокалов вина. Нет. Это было настоящее, хардкорное похмелье после беспробудной пьянки, когда накануне смешал все что горит, а утром организм пытается отомстить за это предательство всеми доступными ему способами. Только вот вчера я не пил ничего крепче пива.