Книга Гений Медицины. Том 4, страница 59 – Виктор Молотов, Игорь Алмазов

Так, проверим-ка другими аспектами.

Выяснил, что все неврологические и другие нарушения были связаны с накоплением в нервных волокнах токсичных метаболитов гема. Сам гем — это «рабочая часть» гемоглобина, того самого вещества в крови, которое переносит кислород от лёгких ко всем органам и тканям.

— У пациента острая порфирия, — объявил я Хромову. — Кровь общую и биохимию, пробу Эрлиха, мочу на порфирины. Срочно! И в терапию его, утром переведу в гематологию.

— Подождите, Константин Алексеевич, — остановил меня Игорь Станиславович. — Что ещё за порфирия?

Так он вообще не знает про это заболевание!

— Это заболевание, при котором нарушается синтез гема, — объяснил я. — Встречается редко, протекает тяжело. Причина в генетической мутации. А теперь срочно выполняй распоряжения, не теряй времени!

Сам я принялся воздействовать на Рябкова сразу несколькими аспектами. Больше всего влил магии неврологическим, чтобы остановить демиелинизацию нервных волокон, и избежать паралича. Другими аспектами тоже максимально привёл его организм в порядок.

В отделении назначу ему внутривенно капельно аргинат гема, рибоксин, а также глюкозу. Стандартное лечение.

Главное осложнение — паралич дыхательных мышц, а вследствие этого — летальный исход, мы смогли избежать. Пациенту стало заметно лучше, и тревожность тоже начала проходить. Опасность миновала.

Наконец, анализы тоже подготовили, и Хромов отправил его в терапию. Я передал вместе с ним записку с указаниями для медсестры, написав, что сам буду позже. Решил поговорить с Хромовым.

— Я не против, что вы меня вызываете, — оставшись с ним наедине, начал я. — тем более что заболевание и правда редкое и очень сложное, и разобраться во всех этих симптомах и свечении во всём организме было сложно. Но почему вы не обращаетесь за помощью к коллегам по приёмному отделению?

— Обращался, — вздохнул тот. — Но все говорят, что у них своей работы хватает. И советуют просто не заморачиваться, отправлять в отделение. А там уж разберутся с диагнозом.

Да, такой подход у приёмного отделения действительно имел место быть. Не утрированный настолько, как устроил мне в одно из дежурств Антон, но всё же.

— Контакт с коллегами всё равно надо наладить, — посоветовал я. — Иначе работать будет сложно.

Ну не думаю я, что в приёмном отделении абсолютно все врачи — это… Антоны. Должны быть и хорошие, отзывчивые люди. Они везде есть.

Хромов неуверенно кивнул. Не знаю, прислушается он к совету или нет, но это уже не моё дело.

Я отправился к себе в отделение, сделал все необходимые назначения Рябкову, проследил, что ему стало лучше, и снова вернулся в ординаторскую.

Силы уже были практически на нуле, поэтому своеобразная передышка и короткий сон пришлись как раз кстати.

Утро началось с обычной планёрки. Михаил Анатольевич по прежнему был весьма в бодром расположении духа.

Не хотелось, чтобы это изменилось. Надо точно придумать, что делать с планом Кобылина и апелляцией.

— А где Лена? — вдруг удивлённо спросил Никита. — Михаил Анатольевич, у нас потери?

— Отряд не заметил потери бойца, — отшутился Зубов. — Лена ушла в другую клинику. Будет заканчивать интернатуру там. Так что у меня осталось всего лишь трое птенцов. И один оперенный птенец.

— А почему вы Настю птенцом не называете? — буркнул Шуклин. Всё ещё обижается на неё за отказ в свидании.