Книга Бывает и хуже? Том 8, страница 32 – Виктор Молотов, Игорь Алмазов

С ней у нас с самого начала были очень натянутые отношения. Хотя постепенно они стали получше, до хороших им было ещё очень далеко. Козлова была очень своенравной и работать с ней бывало сложно.

— Добрый вечер, Александр Александрович, — поздоровалась она.

— Добрый, — кивнул я. — Ну что, я, как обычно, в ординаторскую?

— Погодите, — она замялась. — Я хотела с вами поговорить.

Неожиданно. Хотя за эти дни все кинулись со мной разговаривать.

— Давайте, — спокойно сказал я.

Козлова снова помолчала.

— Я понимаю, — произнесла она, — что вы увольняетесь. И что у нас с вами, наверное, больше серьёзных разговоров не будет. И я хочу перед вами извиниться.

Неожиданный поворот.

Я молча ждал продолжения.

— За всё, — продолжила Козлова. — За то, как я с вами разговаривала. За мою грубость. За сомнения в ваших назначениях. Знаете, вы недавно помогли родителям моей подруги, и она была от вас в восторге. Пётр Ильич, который с ГЭРБОМ.

Как же, помню. Ничего удивительного, что Козлова в курсе, в маленьких городах все друг друга знают.

Она снова сделала паузу.

— Я просто не думала, что вы такой хороший врач, — добавила она. И сейчас… В общем, простите меня.

— Я на вас и не обижался, — улыбнулся я. — Всё хорошо. Было и было, проехали.

Козлова с облегчением кивнула.

Я отправился в ординаторскую, приступил к обычным делам. Провёл обход, пару раз спустился, когда скорая привозила новых пациентов.

В одиннадцать вечера Козлова снова позвонила, и я поспешил вниз.

В этот раз в приёмном отделении творилась суета, фельдшер нервно бегала туда-сюда, Козлова суетилась рядом.

— Что происходит? — удивлённо спросил я.

— Мы Кречетова привезли, — пояснила фельдшер. — Без сознания.

Так, неожиданный поворот! На каталке действительно лежал главврач, Павел Викторович.

Лицо у него было серое. Губы синюшные, цианотичные. Дыхание поверхностное, частое, около тридцати вдохов-выдохов в минуту.

— Что случилось? — спросил я у фельдшера.

— Жалобы на резкую слабость, боль за грудиной с иррадиацией в левую руку и нижнюю челюсть, одышку, — быстро ответила та. — До прибытия бригады принял нитроглицерин без эффекта. На ЭКГ синусовая тахикардия сто двадцать четыре плюс-минус, депрессия ST в боковых отведениях. Подъёма ST нет. Сатурация на воздухе была восемьдесят восемь, на кислороде девяносто три. Давление при поступлении на адрес сто шестьдесят на сто, в машине упало до девяноста на шестьдесят, болюс физраствора не поднял. Тропонин экспресс положительный.

Я слушал, одновременно осматривая Кречетова.

— ЭКГ повторить сейчас, двенадцать отведений, — коротко скомандовал я. — Тропонин полуколичественный, КФК-МБ, общий анализ крови, биохимию срочно. Кислород увеличить до восьми литров. Венозный доступ обеспечить. Реаниматолога сюда срочно.

Сам я сразу же принялся осматривать Кречетова праной. И понял, что это не инфаркт.

Это кое-что похуже. И если я сейчас же ничего не предприму, Кречетов умрёт. У меня от силы двадцать минут.

Времени у Кречетова оставалось катастрофически мало, потому что диагноз оказался куда серьёзнее.

Хотя инфаркт да, был. С помощью праны я увидел участок ткани сердца, в котором и была ишемия. Но это было следствие. Вторичная история.

Прана вернулась ко мне с информацией, которую я ждать от диагностов никак не мог.