Книга Бывает и хуже? Том 5, страница 4 – Виктор Молотов, Игорь Алмазов

— С сотрясениями и я справлюсь, не впервой, — успокоил я Лизу. — Всё, мне пора.

Положил трубку и вошёл в приёмное отделение. Там тоже царил хаос, правда, контролируемый.

Для нашей больницы в принципе было редкостью принимать такое количество пациентов разом. Однако сегодня не дежурили ни Никифоров, ни Савинов, и каждый знал свою задачу.

Из терапевтов дежурной была Юлия Сергеевна Беляева. Сейчас она как раз сидела за столом, записывая что-то в карту.

— Привет, — подошёл я к ней. — Пришёл помогать.

— Саша! — она, кажется, обрадовалась. — Отлично, помощь точно не помешает. Ты был очевидцем всего этого, да?

— В первых рядах, — хмыкнул я. — Что тут у вас?

— Десять человек, — отозвалась Юля. — Трое с сотрясениями, двое с переломами, один с вывихом плеча. Ну и рассечения с ушибами. От меня только осмотры терапевта и нужны, остальное вон хирурги и невролог делают. Ну и медсёстры.

Мимо пробежала недовольная Козлова с бинтом. Она в принципе не любила дополнительную работу, представляю, как она недовольна произошедшим.

Кротов как раз накладывал гипс, Гуров уже вовсю руководил перевязками. Я огляделся, но Чердака нигде не было видно.

— А Чердак… Чесноков Эдуард где? — спросил я.

— Он в другом кабинете, с Лысовой, — ответила Юля. — Кажется, самый тяжёлый случай из всех.

Я кивнул и поспешил туда. Чердак лежал на кушетке, бледный, всё ещё без сознания. Голова всё так же была забинтована моим бинтом, и он уже пропитался кровью. Рядом суетилась Лысова.

— Валерия Юрьевна, здравствуйте, — обратился я к ней. — Как он?

Она обернулась, увидела меня и сосредоточенно кивнула.

— Открытая черепно-мозговая травма, — ответила она. — Без сознания. Уровень сознания по шкале Глазго — девять баллов.

Девять баллов — это плохо. В норме их должно быть пятнадцать. А всё, что ниже восьми — это кома. Девять баллов — угнетение сознания.

— Витальные функции? — спросил я.

— Дыхание спонтанное, — ответила Лысова. — Частота дыхательных движений восемнадцать в минуту. Пульс сто десять, давление девяносто на шестьдесят. Зрачки умеренно расширены. Реакция на свет вялая, но есть. Анизокории нет.

А это хорошая новость. Раз нет анизокории — разного размера правого и левого зрачков, то и массивной гематомы, скорее всего, нет.

— Нужно КТ сделать, — сказал я. — Назначили?

— Конечно, — кивнула невролог. — Но Свинтинов пока не соизволил появиться.

Я резко развернулся к ней. Свинтинов — это врач УЗИ, с которым у меня уже был конфликт. А затем который напугал Ирину Петровну несуществующим раком печени. При чём тут он?

— Свинтинов? — переспросил я. — А он здесь каким боком?

— Он прошёл курсы и на КТ, — ответила Лысова. — Единственный специалист, который читает заключения.

Ёлки-иголки. Не доверял ему ни разу. Он сейчас прочитает, да… Но выбора не было.

Пока что решил сам осмотреть Чердака. Лицо бледное, губы обычного цвета. Так, снял повязку, осмотрел рану. Рваная рана в теменной области справа. Края с запёкшейся кровью. Ну, ему всё-таки бутылку об голову разбили. Потом над этим поработают хирурги.

Кость твёрдая, ровная. Деформаций, вдавлений, крепитации нет. Значит, перелома черепа, скорее всего, тоже нет. Но это КТ покажет точно.

Рефлексы в норме. Тонус мышц снижен, но не критично. Симптом Бабинского отрицательный, глубокого повреждения мозга нет. Мне бы сейчас прану, я бы точно определил его состояние и помог.