Книга Заступник. Проклятье Дайкоку, страница 17 – Алексей Аржанов, Александр Вольт

Да и я не какой-то бандит из подворотни, даже не глядя на факт, что состою в группировке. В своей прошлой жизни я занимался благотворительной деятельностью. В этой тоже буду. Это мои личные принципы жизни. И изменять им я не намерен.

— Это мое последнее слово, Нагаката-сама.

— Упертый баран, kusou… — он нервно дернул головой и затянулся сигарой. — Можешь идти. Считай это происшествие исчерпанным. Доносить на тебя и на твою семью не буду, значит и войну объявлять не станут.

Я с негромким хрустом сжал пустую банку и встал со стула.

— Но ты подумай, Ахиро Кэнтаро член семьи Куджо над моим предложением. Такие люди как ты — быстро идут вверх по лестнице якудзы, если все делают правильно. А я по глазам вижу, что ты из этих, — он постучал себя по виску со шрамом. — Вижу, что ты такой, понимаешь? В отличие от твоего старшего болвана — Куросаки.

Пусть несёт чепуху, сколько влезет. Вся эта пустая болтовня говорит лишь о том, что в его баке вместо головы попросту пусто. Выждав несколько секунд паузы, чтобы не уходить под его речь, я вышел, когда наступила тишина.

За дверью в коридоре Куросаки не было. Судя по всему его выпроводили аж на улицу. Один из охранников отделился и указал мне рукой двигаться к лифту. Я пошел туда рядом с ним.

Вся эта ситуация мне не нравилась от слова совсем. Хотя бы потому, что теперь над моей жизнью висит постоянная угроза со стороны Андо. Да, Нагаката-сама сказал, что войны он объявлять не будет. Но из-за того, что он подсунул мне «предложение» то и ждать он от меня будет ответа, но не молчания. А еще может попытаться на меня повлиять разными способами. Силовыми в том числе. Это не исключено. Это факт, который произойдет скорее рано, чем поздно.

А значит, что жить, как я жил последние полгода вряд ли получится. Придется что-то думать.

Куросаки действительно ждал на улице. Он ходил, как лев запертый в клетку, туда-сюда по тропинке, ведущей к главному зданию.

— Ахиро! — выкрикнул он и направился ко мне ускоренным шагом, после чего положил руки на плечи. — Цел? — спросил Куросаки, разглядывая.

— Сам видишь.

— Вижу. Идем отсюда.

Пройдя по тропинке, мы с ним вышли из ворот, где нас пропустили те самые два бодигарда: чавкающий и с рацией.

Дальше на парковку и в машину, где сразу включили кондиционер. Жара стояла невероятная.

— Что ему надо было? — спросил он, закрыв двери.

— Требовал отрезать мизинец в знак извинения. Как видишь — он все еще при мне.

— И больше ничего?

— Пытался давить на меня. Говорил, что я сделал двум семьям только хуже своим поступком, а тем, что отказываюсь совершать юбицумэ — лишь загоняю себя в могилу.

— Так. И?

— Я сказал, что требовать от меня извинений в таком ключе может только наш оябун, а значит и просить прощения я могу только у него. Мы договорились, что войны объявлять они не будут, но таких проблем больше возникать не должно.

Куросаки смотрел на меня в упор. Я по глазам видел, что с одной стороны он мне верит, но с другой его что-то явно смущало. То ли то, что я вышел целым и невредимым, то ли то, что орущий и психующий Нагаката-сама не верещал так, что его слышно было на улице и даже не разбил окно, выходящее аккурат на ту сторону, где стоял Куросаки.

— Что ж, — сказал он, — значит оно и к лучшему.