Книга Друид. Пламя и кровь, страница 92 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Вот сюда. Лесная развилка у ручья, не доезжая до поместья Шатунова три версты. Высадите нас там.

— Там? – Нефёдов прищурился, наклонившись к карте. – Это же глушь, Дубровский. Овраги, бурелом.

— Именно. Нас там никто не будет искать.

Нефёдов покрутил табакерку, разглядывая меня так, будто я был особенно занятной разновидностью лесного гриба. Потом покосился на Лизу – та сидела с каменным лицом, сжимая на коленях свою сумку.

Барон внезапно посерьёзнел.

— После дуэли Шатунов стал другим. Слуги его разбегаются. Он почти не выходит из усадьбы. А ночами… – Нефёдов понизил голос, хотя слышать нас мог только шофёр. – Ночами из его леса идёт такой запах, будто там что-то гниёт, так мне передали. Я не знаю, что именно там происходит. Но мне это очень не нравится.

Я кивнул. Его слова лишь подтверждали то, что я чувствовал. Аномалия сжирала эту территорию. Без работающей печати лес Шатунова превращался в мёртвую зону – медленно, неотвратимо, как гангрена, которая ползёт по живому телу.

— Спасибо за предупреждение, Николай Семёнович.

— Благодарность принимается в форме того загадочного "кое-чего получше оленины", которое вы мне обещали, – Нефёдов мгновенно вернулся к своему привычному тону, словно переключил тумблер. – Прохор! Гони!

Шофёр кивнул и газанул. Машина выехала на лесную дорогу.

Ехали мы молча. Нефёдов, против обыкновения, не болтал, а смотрел в окно, постукивая табакеркой по колену. Лиза перебирала содержимое своей сумки, проверяя склянки.

Я смотрел на лес за окном и чувствовал, как он меняется с каждой верстой. Мой лес – живой, гудящий, полный силы – остался позади. Здесь деревья стояли тише, ниже, и в их кронах не было птиц.

Когда автомобиль съехал на колею у ручья и остановился, я первым вышел наружу.

И сразу понял, что дело плохо.

Мой лес за спиной, по ту сторону невидимой границы, ещё посылал мне слабый отголосок тепла – как рука друга, протянутая из-за закрытой двери. А здесь – ничего. Деревья стояли, но для моего дара они были мертвы. Словно я пытался заговорить с камнем. Ни связи, ни подпитки. Только то, что я принёс с собой внутри. А принёс я немного. Каналы после тренировки с Яриной всё ещё ныли, как перетруженные мышцы.

Паршиво. Но отступать нельзя.

— Обратно заберёте нас через четыре часа, – сказал я Нефёдову. – На этом же месте.

— А если задержитесь?

— Уезжайте тогда. Вернёмся своим ходом.

Нефёдов вышел из машины, поправил горчичный костюм. Посмотрел на меня и протянул руку.

— Удачи, Дубровский, – сказал он просто, без театральности. – Если вас убьют, я буду первым, кто произнесёт речь на похоронах. Заранее предупреждаю – она будет длинной и очень смешной.

— Постараюсь не давать вам повода, – я пожал его ладонь.

Автомобиль развернулся и уехал к поместью Шатунова. Нефёдов направлялся к барону с визитом по своим делам – артефакт, который он хотел выкупить, служил прекрасным прикрытием.

Мы с Лизой остались одни.

Тишина. Ни ветра, ни птичьего щебета. Только ручей журчал у обочины – единственный живой звук в этом мёртвом лесу.

Я сделал первый шаг за границу стволов, росших у дороги.

Идти по лесу Шатунова было скверно. Кора в серых пятнах, как на шраме Ярины. Ветви кривые, изломанные, будто деревья корчились от боли. Подлесок – жухлый, цвета старой соломы. Трава не пружинила под ногами, а ломалась с сухим хрустом. Запах – не прелой листвы и свежей смолы, как у меня, а чего-то кислого, болезненного. Как в палате с тяжелобольным.