Книга Друид. Исток Жизни, страница 118 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Вопрос в другом: смогу ли я решиться на такой ход? Использовать чужую семейную драму в качестве юридического инструмента?

Учитывая, что Сергей Викентьевич Северский собственноручно уничтожил печать и подверг опасности целый регион, из-за его действий на моих землях развернулось такое, что мой лес до сих пор отходит от последствий. Да, смогу. В прошлой жизни я принимал решения и пожёстче.

Виктор, словно почувствовав ход моих мыслей, обернулся ко мне.

— Пойдём к нему вместе, – сказал он. – Один я к нему заходить не собираюсь.

Я кивнул, понимая намёк про ловушку. Ведь в этом доме никому и ничему нельзя доверять на все сто процентов, мы изначально рисковали, когда решились приехать сюда.

Мы двинулись за Кузьмичом через двор. По дороге я осматривался, оценивая хозяйство.

Профессиональная привычка: попадаешь на новый объект, первым делом считаешь активы и пассивы. Конюшня на четыре стойла, из них занято только одно, судя по запаху. Кузня стояла с холодным горном. Амбар заколочен, причём давно, доски уже почернели от сырости.

Имение Северского, при всей добротности строений, производило впечатление “бизнеса”, который держится на одном управленце, и стоит этому управленцу выпасть из процесса, как всё начинает сыпаться.

Кузьмич привёл нас к парадному крыльцу. Дом Северского вблизи оказался крепче, чем выглядел издалека. Каменные стены, массивные дубовые двери, широкие окна с добротными ставнями. Денег на строительство здесь явно не пожалели.

— Он на втором этаже, – Кузьмич остановился у лестницы внутри дома. – Спальня в конце коридора, ты должен помнить. Но я провожу.

— Кузьмич, – окликнул его Виктор. – А расскажи, как началась его болезнь. Когда он слёг?

Старый капитан помедлил. Видно было, что тема ему неприятна, но говорить при Викторе он мог свободнее, чем при чужих.

А сам Виктор, судя по всему, тянул время. Потому что искренне не желал этой встречи. Но понимал, что того требуют обстоятельства.

— Чуть больше, чем месяц назад всё и началось, – ответил он, поднимаясь по ступеням впереди нас. Половицы скрипели под его тяжёлыми шагами. – Началось внезапно. Утром он ещё ходил по двору, давал указания, ругался на конюха за грязные стойла. А к вечеру потерял сознание прямо в кабинете. Лакей нашёл его на полу. С тех пор он с кровати практически не встаёт.

— За месяц? – переспросил я. – Здоровый мужик, который камни голыми руками раскалывал, фактически за день превратился в лежачего больного?

Кузьмич оглянулся на меня через плечо.

— Именно так и вышло, господин Дубровский.

Мы поднялись на второй этаж. Длинный коридор с потемневшими от времени обоями, несколько закрытых дверей по обеим сторонам.

В доме стояла гнетущая тишина. Ни голосов прислуги, ни звона посуды, ни шагов. Словно все обитатели разбежались или притихли, боясь потревожить умирающего.

— Он иногда несёт всякое, – продолжил Кузьмич, понизив голос. – Говорит, что боги его прокляли за грехи. Что земля ему мстит. Или что слышит голоса из-под пола. Я думаю, бред это, конечно. Горячка мозговая, ничего больше, но… – он запнулся.

— Но? – подтолкнул его я.

— Какое-то переосмысление у него точно есть, – признал Кузьмич. – Раньше Сергей Викентьевич ни перед кем виноватым себя не считал. А сейчас… По ночам зовёт сыновей обоих. И тебя, Витька, и Павла. По именам.