Книга Чёрное сердце: Ненависти вопреки и Черное сердце: Смерти вопреки, страница 270 – Александра Ермакова

— Нет, такая не прибывала, — нехотя отзывается девушка, смахивая белоснежный локон с плеча. — Но, Кассиэль, — переходит на шепот, и чуть подается к нам: — не думаю, что бы ее так просто впустили. Скорее, в списки бы не внесли, а доставили в спецотдел… — многозначительно понижает голос и вновь глядит на меня. — А это и есть твой знакомый? — вновь морщит милое личико, в глазах мелькает сомнение и легкое недоумение: — Уж больно похож на…

Окончания фразы уже не слышу, парень утаскивает меня прочь:

— Боже! О таком не хотел даже думать! — тихо тараторит Кассиэль. — Ужас! Ужас!..

— Что? — нервно сглатываю, едва поспевая за юрким мальцом, мчащимся к тому же против человеческого потока.

— Прости, — ангел щелкает пальцами, и мы в мгновение ока оказывается в пустой затененной комнате. О как! Не успеваю спросить: почему сразу нельзя было нас так перенести к вратам Эдема, мысль испаряется. — Это хуже, чем я мог предположить,

— горестно бубнит Кассиэль, — но единственно верно, если учесть значимость дочери отступников.

— Где этот спецотдел? — пропускаю мимо ушей остальное, ненужное.

— О, нет, — рьяно мотает головой Кассиэль. — Даже не думай! Это закрытый отдел, куда нет доступа простым ангелам, человеческим душам и, уж тем более, демонам воплоти…

— Я тебя не заставляю. Отпусти меня и скажи, куда иди. Сам попробую.

— Зепар, проще забыть о ней…

— Не могу! — неистово рычу. Голос настолько пропитан болью потери, что пристыжено опускаю глаза. — Она нужна мне больше жизни! — насильно усмиряю пыл.

— Никогда не видел, что бы демон любил, — неверующе шепчет Кассиэль, во взгляде мелькает нечто странное — проникновенность, сострадание, понимание. — Скажи, — понижает голос, — это больно? Любить? — осторожничает несмело.

С минуту собираюсь силами и решительно выдыхаю:

— Если то, что испытываю, так называется, то да! Как ничто на свете, — предательская дрожь все же настигает последние слова. — Все муки Ада — сущий пустяк в сравнении с тем, что твориться в душе, когда теряешь ту, ради которой готов перевернуть Вселенную, — от собственного пафоса готов проблюваться, но впервые настолько честен перед совестью и другим существом.

Кассиэль робко ступает ко мне. Медленно поднимает руку, вопрошающе смотрит, будто спрашивая разрешения, и несмело касается моей груди. От ладони ангела идет охлаждающая прохлада, расползается по венам, точно заморозка. Боль чуть притупляется, тело благодарно отзывается спасительным теплом. Кассиэль так резко отдергивает ладонь, словно ошпаривается кипятком. В наивных голубых глазах безмерное удивление и крупные, с горошину, слезы. На лице столько жалости, будто ангел только что познал масштабы моего горя:

— Это чудовищно, — бормочет в никуда, неопределенно потряхивая головой, — белоснежные кудряшки прыгают в такт. — Как ты живешь с этим?

— Помоги… — молю с чувством.

Висит долгое, тягостное молчание. Уже готов рухнуть на колени, упрашивая об исцелении или, на худой конец, о полном забвении, как ангел не дает упасть так низко:

— Пробраться в отдел никак нельзя, — бормочет убито и всхлипывает: — Если только… — осекается, смахивает слезы, юрко бегущие по щекам. — Самим не сдаться. Ты ведь тоже не просто посетитель.

— Тогда чего ждем? — задыхаюсь от нетерпения.