Книга Здесь водятся бесы, страница 74 – Снежана Каримова

Она посмотрела на сервант, и, проследив за ее взглядом, Бесёна увидела за стеклом фотографию в рамке. На ней была изображена вся их маленькая семья: Глафира и Вера с крошечной Цветой на руках. На фото Глафира, моложе на пятнадцать лет, походила больше на нынешнюю Веру, но у обеих что тогда, что сейчас были одинаковые волосы до плеч и одинаковые улыбки. Младенец же был просто младенцем, обыкновенным ребенком.

— За что ты любишь ее? – спросила Бесёна, разглядывая фотографию.

Глафира пожала плечами.

— Она моя внучка.

— Она не твоя внучка, – возразила Бесёна.

Глафира вздохнула и стала привычно теребить подол фартука, который не сняла даже в столь поздний час.

— Можешь упорно настаивать на этом и дальше. Но ведь главное – не кто родил, а кто воспитал.

Бесёна хотела снова возразить, что Глафира не воспитывала Цвету, а только помогала деньгами, но почему-то промолчала, подумав вдруг, что эти слова будут не к месту. И сама удивилась этому чувству: да уж, скоро совсем очеловечится.

А знахарка, кажется, продолжала раздумывать над вопросом Бесёны. Наконец она устало вздохнула и призналась:

— Я не знаю. Мы обе не от мира сего. Возможно, я просто привязалась к ней. Мысли о Цвете с Верой дают мне силы жить с моим проклятьем. А почему ты спрашиваешь?

— Мне кажется, я тоже привязалась, – задумчиво сказала Бесёна, глядя на холмик пледа, но видя перед собой Демьяна, который сейчас спокойно спал в своей комнате с кошкой на груди.

Она вдруг тряхнула локонами и встала:

— Мне пора!

— Подожди, а Цвета? – вскочила и Глафира.

— Придумаю что-нибудь, – ответила Бесёна.

Вечером в пятницу Дружина почти в полном составе устроилась на своей обычной лавочке – в парке у Дома культуры. Тот стоял через остановку от школы, и местная молодежь любила гулять в его окрестностях. Дружинники всегда собирались на аллее, ободом охватывающей футбольное поле, и занимали лавочку рядом с тренажерным комплексом, который оживал только по утрам.

Золотая осень затянулась, октябрь выдался ласковым и теплым, хотя к ночи ощутимо холодало. Дню, Ночке и Кощею надо было завтра ко второму уроку – Аллочка все еще болела, – и компания не спешила расходиться, а родители не надоедали звонками.

Кощей пробовал играть на гитаре. Инструмент ему недавно отдал дядя, и теперь Кощей терзал струны, а заодно и уши всех окружающих. Жар-птица подшучивала над ним в школе: «Это Динка так тебя покорила, что ты даже на гитаре заиграл?»

Он и впрямь неровно дышал к десятикласснице из параллели Жар-птицы. Она заметила это и частенько подтрунивала над другом. Иногда, правда, серьезно замечала, что Илье надо собраться и сделать первый шаг, Динка не будет против. Кощей молча слушал подругу, привычно скидывая по одному кошачьи волоски, прилипшие к штанам, но этот самый первый шаг делать не спешил. Тогда Жар-птица начинала сердиться и бурчать, что такая, как Динка, обет безбрачия из-за его робости долго держать не будет.

Но сегодня девчонок тут не было, сидели чисто мужской компанией, не считая Невесты. Кошка с буддийским спокойствием восседала на лавочке среди бутылок сидра.

— Может, в крышечку налить твоей Невесте? – предложил Кощей.

— Ну уж нет, кто меня тогда домой потащит? – хмыкнул День.

— А мне кажется, она уже всё вылакала, – потряс Горыныч своей пустой бутылкой. – Ну что, жребий?