Книга Омут, страница 33 – Снежана Каримова

— Вечно ему первому все достается, – пробубнила Жар-птица.

— Жаль, что не мои собственные рубашки, – заметил Феникс, и сестра показала ему язык.

Маленькой пилкой из своего складного ножа Ночка отпилил по четвертинке от каждого карандаша и сложил их в пенал.

Из года в год карандашики меняли место жительства. Обитали в пенале, просто в кармане рюкзака, в пачке от сигарет. Последним их пристанищем стал спичечный коробок, который валялся в «избушке» Феникса еще с тех времен, когда машиной распоряжался Долгополов-отец.

Когда в Дружине хотели послать гонца за чипсами или решали спорные вопросы, то скидывали карандашики в шапку или даже просто в карман куртки, и кто-нибудь вытягивал цвет «везунчика».

Годы шли, и лимонад сменился сидром. Жар-птица проводила уже меньше времени с парнями. Но все-таки частенько увязывалась за Дружиной, и Феникс привычно бурчал:

— Заведи уже подруг!

— У меня есть подруги, но я не забываю старых друзей, – парировала Мари.

Дружина и карандаши оставались неизменными.

Красный карандашик не убирали, даже когда Жар-птицы не было с остальными. Решили, что когда выпадает Машкин цвет, а ее нет рядом, то задуманное дело лучше отложить.

Вера не могла иметь детей.

Но не сдавалась: ходила по больницам, одинаково рьяно следовала предписаниям врачей и народным советам из старых книг. Муж грозил разводом, а потом по работе уехал во Францию, да там и остался, но жену к себе не позвал. Вера впала в депрессию, стала таять на глазах. Бледная и худенькая сама по себе, в эти месяцы она стала совсем прозрачной. Просто подняться с кровати теперь казалось ей целым делом, а о занятиях с подопечными собаками не хотелось даже и думать. Все вдруг стало ненужным, не хватало сил даже на любимого пуделя – братьев-лабрадоров тогда еще не было, Вера завела их после, когда закончился недолгий собачий век верного кудрявого друга.

Приходилось Глафире ездить к дочери после работы и выгуливать пуделька. С каждым визитом она отмечала, что Вере становится хуже. Нужно было спасать. Но единственным лекарством для нее мог бы стать недостижимый ребенок.

Когда о чем-то постоянно думаешь, то начинаешь видеть намеки судьбы. Так Глафира случайно узнала о местной бабке-шептунье. Сама уже не помнила, где о ней услышала. Может, омут внутри стал так велик, что подсказку нашушукали бесы?

В общем, собралась Глафира и поехала к знахарке в деревню. Нашла ее дом – местные подсказали, но при этом смотрели на приезжую как-то нехорошо, не по-доброму. Да Глафира и сама не знала, правильно ли поступает, но больше не могла видеть страдания дочери.

Была зима, на улице стоял холод собачий. Дом бабки-шептуньи казался необитаемым, но дверь в сени легко подалась. В сумрачном помещении пахло сухой травой и морозом. Глафира постучалась во внутреннюю дверь, но не услышала ответа. Немного помявшись, она все-таки вошла в горницу.

Изба внутри выглядела так традиционно, по-русски, что Глафире показалось, будто она попала в краеведческий музей. В своей болоньевой куртке и сапогах из кожзама она вдруг почувствовала себя здесь неуместно.

Знахарка лежала под горой лоскутных одеял. Лицо ее, сморщенное, словно перезимовавшая в погребе картофелина, было местами покрыто чем-то вроде нежного пушка плесени. Глафира сглотнула комок тошноты и поздоровалась. Слова вырвались из ее пересохшего горла, шурша, как пенопласт.