Книга Големикон, страница 57 – Денис Лукьянов

В том-то и проблема, давно решила Прасфора – в каждом из нас живут тени: большие, маленькие, может вообще только их побледневшие огрызки, неважно. Оказываясь в полной темноте, кажется, что вокруг наша собственная тьма, тайком от нас выбравшаяся наружу; потому и страшно, ведь думала, что это нечто из вене, обманывала себя, уверяя, что оно чужое – а оно, это темное сосредоточение, вылезло прямиком из тебя, кипя мраком, поглощая изнутри…

Зло внутри нас, не из вне – и сейчас оно было повсюду.

Вариантов развития событий, несмотря на все споры метафизиков, было два: оставаться сидеть не месте, отдав в себя в чумазые руки судьбы, или идти в темноту – направление неважно, главное просто идти.

Прасфора всегда выбирала второй вариант – так появлялся хоть маленький шанс самой влиять на события, а не отдавать эти возможности кому-нибудь… или, в данной ситуации, чему-нибудь другому.

Шагнуть в темноту куда лучше, чем утонуть в ней от бездействия.

Девушка приподнялась, нащупывая руками холодные подземные камни, похожие на притупившиеся бритвы – опираясь на них, Попадамс более-менее вернула равновесие. Тело ныло, но функционировало.

Прасфора проверила, при ней ли тетрадка Альиво. Та, благо, не выпала из глубокого кармана. Там же оказалась и записка дяди. Воспоминания снова мотнулись назад, дрожь пробежала по телу: дядя, убийство дракона…

Что же ты скрываешь, дядя? И от каких воспоминаний прячешься?

Ей снова стало страшно, как человеку с панической боязнью высоты, которого друзья все же притащили прыгать с парашютом. Но других вариантов не оставалось— нужно идти, в конце концов, это ведь горный Хмельхольм, и быть не может такого, чтобы даже самые глубокие тоннели не вели наверх.

Так просто обязано быть.

Прасфора зажмурилась – как делала всегда, когда перешагивала через себя, через внутренние сомнения, страхи и замки́-установки, блокирующие поведение – и пошла, стараясь не отпускать холодных камней.

— И почему так всегда, – думала она, пока мысли возвращали себе сияющую ясность. – Всегда нужно перебарывать себя. Почему нельзя, чтобы все было проще?

Проще было – у других; но не у Прасфоры, которая тащилась вперед, гремя тяжелыми цепями сомнений и комплексов, навешанными на себя самостоятельно.

Заря играла разбавленным молоком, умывала город оттенками настолько тонкого и неуловимого света, что он казался по снежному белесым, а в каплях воды на мокрых мостовых и вовсе превращался словно в дымку, затуманивал лужи, превращая их в покрытые пеленой зеркала, искажающие отражения багряных черепиц Хмельхольма. Сам город – как и жители – только просыпался, входил в фазу между сном и бодрствованием, когда свет может быть фантастическим и ни на что не похожим – свет, собственно, таковым и был, чего уж ему мелочиться.

Альвио сидел с заспанными, покрасневшими глазами, и смотрел в окно – он может и восхитился бы такими видами, но рассудок его плавал в рассоле недосыпа, а глаза резало от белоснежности, но отводить взгляд не хотелось. Так хотя бы был шанс не уснуть.

Всю ночь он проработал – не то чтобы дела были столь срочными, просто драконолог не мог уснуть. Почему-то он волновался, и никак не мог понять, из-за чего конкретно.

Нет, конечно, он понимал – из-за Прасфоры. Но почему конкретновнутри возникла щекочущая тревога, не дающая спокойно сидеть на месте – непонятно. Альвио видел далекую грозу над горами и понимал, что поезда отложили до утра, но это не конец света, ничего страшного – гром и молнии можно переждать в городе, в горной его части, а на утро просто вернуться обратно, только вот тревога… тревога появилась еще поздним вечером, когда он пришел с вокзала и заварил травяного чая.