Книга Ртутные сердца, страница 74 – Денис Лукьянов

— Франсуаза, спокойно, все хорошо, что же вы так сегодня кричите! – Мой Валентино встает, отряхивается, снова целует ее руку. Теперь и я вижу, что ее так напугало: у Валентино кровит нос. Неужели отец все понял? Неужели сделал это намеренно?

— Валентино, нам надо… – Я встаю с кровати, пытаюсь помочь ему, но он просто снова берет меня за руки – как его ладони не похожи на отцовские, какие теплые и нежные! – и прикладывает пальцы к губам.

— Поговорим с тобой потом. А это, – он утирает кровь, – не стоит внимания. Пройдет. Настоящая рана – потерять тебя. Скажи, ты правда готова?

— Да, – киваю. – Я готова была сказать «нет», ради отца пожертвовать собственным счастьем, но… ты знаешь, что сделали с моим сердцем. Теперь у меня только один ответ.

— Тогда до встречи. – Валентино целует меня. – И если ты не придешь, я пойму.

— Если ты поймешь и не сделаешь ничего, – улыбаюсь я в ответ, – то окажешься самым большим дураком во всей Венеции – дурнее даже тех, кто думает, что в борделях им подарят наслаждение задаром, если они проявят себя рыцарями далекого прошлого.

— Софи! – одергивает меня Франсуаза.

Валентино только смеется. И, аккуратно приоткрыв дверь, уходит.

Я молчу. Вслушиваюсь в его шаги, пока они не стихнут. Только теперь чувствую, как тепло внутри от нестихающего ритма сердца – как дивно! Может, что-то такое ощущают и поэты, когда новые строки зарождаются где-то внутри, а потом слетают с языка, облачаются в чернильную одежду и застывают в элегантных позах?

— Софи, – нарушает молчание Франсуаза. – Скажите мне, шепните хотя бы на ухо, не заставляйте гадать бессонными ночами – на что вы готовы? Я должна знать! Мое старое сердце не выдержит!

— Не наговаривай на себя, Франсуаза, – улыбаюсь я. – Твое сердце еще очень молодо, потому что таким ты его считаешь. При чем тут прожитые годы?

Мы смеемся вполголоса. И когда вновь наступает неловкая пауза – только тикают часы и кто-то, быть может, обиженная фарфоровая русалка, скребется за зеркалом, пытаясь докричаться до отца, но голос ее тает в тепле наших бьющихся сердец, – я рассказываю Франсуазе все до последней детали.

Теперь уже мне приходится налить ей бокал воды и проследить, чтобы он не выскользнул и ее дрожащих рук.

А потом она смеется.

Понимаю – приняла самое верное решение. Единственно возможное.

Валентин бредет через взорвавшийся карнавалом город: вопреки привычке улыбается, ловит каждую деталь, наслаждается развернувшимся вокруг торжеством лжи – она, губительная, порой открывает правду, приводит к истинному знанию. Достаточно надеть на нее шутовской колпак: любая маска тут же окажется колдовской, одной из тех, о каких рассказывали уличные бродяги во времена его бесчисленных путешествий.

Все внутри Валентина – натянутая струна. Он идет к своей книге, к освободительному знанию, способному воссоединить его с Полнотой – а потом, быть может, и весь мир или, что правдивее, хотя бы тех немногих, кто возжелает принять мудрость света и отринуть ложь телесной клетки. Валентин помнит, что сегодня – какое забавное совпадение! – его слова наконец наполнятся Василидовым всезнанием, вознесутся к мистическим пределам; слова, пять лет заключенные в карандашные линии. Сегодня он сможет попросить прощения у мудрецов за все несдержанные обещания и нарушенные обеты.